Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

эту маленькую сумму превратили бы в карманные часы, перстень или что-нибудь подобное, а здесь я даю непосредственно в ваши руки волшебный жезл. Купите себе на него такую вещицу, которая бы вам могла быть более всего приятной и полезной, и сохраните ее на память о нас! Притом же прошу и к кошельку относиться с уважением! Наши дамы связали его сами, и им хотелось посредством сосуда придать содержимому самую приятную форму.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал Вильгельм, – за то, что я так смущен этим подарком и так колеблюсь его принять. Он как бы уничтожает то немногое, что мне удалось сделать, и мешает свободной игре отрадных воспоминаний. Деньги очень хороши там, где следует что-нибудь покончить, а мне бы очень не хотелось быть поконченным в памяти вашего дома.

– Да тут и нет того, о чем вы говорите, – сказал барон, – но, обладая сами нежностью чувств, вы, конечно, не потребуете, чтобы граф считал себя вполне вашим должником – граф, который все самолюбие свое ставит в том, чтобы ко всем быть внимательным и справедливым. Он очень хорошо заметил, сколько вы трудились и сколько времени посвятили выполнению его планов. Ему известно даже, что вы и своих денег не жалели, лишь бы поскорее устроить некоторые вещи. Да как мне и явиться к нему, если не придется передать, что вы с удовольствием приняли его подарок!

– Если бы я имел право думать только о себе самом, следовать только моим личным ощущениям, – возразил Вильгельм, – то, несмотря ни на какие доводы, я наотрез отказался бы от подарка, как бы ни хорош и ни почетен он был. Но не могу отрицать, что, ставя меня в затруднительное положение, он в то же время выводит меня из затруднительного положения, в которое я был поставлен по отношению к своим родным, что часто заставляло меня горевать. И деньгами, и временем, в которых я обязан дать отчет, я не слишком хорошо распорядился, и вот теперь благодаря великодушию графа я могу смело известить моих родных о той удаче, к которой привел меня этот странный окольный путь. Я приношу деликатность, которая подобно совести предостерегает нас обыкновенно в подобных случаях, в жертву высшему долгу и пристыженным стою перед вами, чтобы иметь право смело явиться к моему отцу[28].

– Как это странно, – заметил барон, – что деньги мы всегда затрудняемся принимать от друзей и покровителей своих, между тем как от них же с благодарностью принимается всякий другой подарок. Человеческая натура очень способна порождать подобные щепетильные соображения и тщательно поддерживать их.

– Разве не то же самое и со всеми вопросами чести? – спросил Вильгельм.

– Ах да! – ответил барон. – Как и с другими предрассудками. Мы потому не хотим выполоть их, чтобы вместе с ними не вырвать как-нибудь и благородные растения. Но меня всегда радует, когда тот или другой чувствует, выше чего можно и должно бывает становиться человеку. С удовольствием вспоминаю я в этих случаях анекдот об одном поэте, написавшем несколько пьес для придворного театра, которые очень понравились государю. «Хотелось бы мне наградить его чем-нибудь значительным, – сказал великодушный правитель. – Пусть узнают у него, не пожелает ли он от меня получить какую-нибудь дорогую вещь в подарок, или, может быть, он и от денег не откажется». Поэт, по обычаю своему, отвечал посланному придворному шуткой: «Очень я благодарен императору за милостивое расположение ко мне, и так как он с вас каждый день получает деньги, то я не вижу, почему бы мне было стыдно принять деньги от него»[29].

Едва только вышел барон из комнаты, как Вильгельм принялся считать сумму, которая досталась ему так неожиданно и, как он полагал, так незаслуженно. Когда красивые, блестящие червонцы высыпаны были на стол из кошелька, Вильгельм, казалось, впервые по предчувствию понял цену и достоинство золота, которые постигаются нами лишь в совсем зрелые годы. Он свел свои счеты и нашел, что, включая еще долг, который Мелина обещался ему теперь же выплатить, у него в кассе оказывается денег столько же, даже несколько более, чем в тот день, когда ему пришлось поднести Филине первый букет. С тайным самодовольством взглянул он на свой талант, с некоторою гордостью – на то счастье, которое им руководило и сопровождало его. Теперь он с уверенностью взялся за перо, чтобы написать письмо, которое должно было разом вывести его домашних из всяких сомнений на его счет и выставить перед ними поведение его в самом лучшем свете. Он избегал подробностей в своем рассказе и только предоставлял угадать из его многочисленных и таинственных выражений то, что с ним случилось. Отличное состояние его кассы, заработок, которым он был обязан своему таланту, благосклонность знатных, расположение женщин, обширные связи и знакомства, развитие физических и нравственных сил, надежды на будущее – все это вместе составило такую мудреную воздушную картину, что даже фата-моргана[30] не могла бы построить ничего причудливее ее.

В этом счастливом возбуждении он, уже окончив письмо, долго еще беседовал с собою, рекапитулируя содержание написанного и рисуя себе картину деятельной и почтенной будущности. Пример стольких храбрых и благородных воинов его воодушевил, поэзия Шекспира открыла ему новый мир, а из уст прекрасной графини он вдохнул в себя невыразимый пламень – все это могло, все это должно было оказать свое влияние.

Пришел шталмейстер и спросил, уложены ли их вещи. К сожалению, никто, кроме Мелина, еще и не думал об этом. Пришлось поторопиться. Граф обещал перевезти всю труппу на известное расстояние на своих лошадях, и вот лошади были готовы и нельзя было их задерживать. Вильгельм справился о своем сундуке – оказалось, что госпожа Мелина взяла его под свои вещи. Он стал требовать своих денег – господин Мелина очень тщательно уложил их на самое дно сундука. Филина сказала:

– В моем сундуке еще есть довольно места.

Она взяла Вильгельмово платье и приказала Миньоне принести к ней все остальные его вещи. Вильгельм волей-неволей должен был на это согласиться.

Между тем как все укладывались и собирались в дорогу, Мелина сказал:

– Мне очень неприятно, что мы странствуем точно какие-нибудь канатные плясуны или площадные скоморохи. Я хочу, чтобы Миньона переоделась в женское платье, а старый арфист обстриг себе бороду.

Миньона крепко ухватилась за Вильгельма и сказала:

– Я – мальчик. Не хочу быть девчонкой!

Старик молчал, а Филина при этом случае сделала несколько шутливых замечаний насчет особенностей характера графа, их покровителя.

– Если арфист обстрижет себе бороду, – сказала она, – то