Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Недолго раздумывали – пьеса была выбрана. То была одна из пьес, тогда пользовавшихся большим успехом в Германии, а теперь забытых. Иные принялись насвистывать симфонию, каждый стал наскоро обдумывать свою роль. Представление вскоре началось, играли чрезвычайно внимательно и сверх всякого ожидания очень хорошо. Все обоюдно аплодировали друг другу – редко случалось, чтобы спектакль сходил с рук так удачно.

Когда представление было окончено, все ощутили особенное удовольствие, отчасти потому, что время было проведено так хорошо и дельно, отчасти оттого, что каждый мог быть особенно доволен собою. Вильгельм долго и много хвалил всех, и разговор шел весело и оживленно.

– Вот вы теперь можете видеть, – сказал наш друг, – как бы мы могли далеко пойти, если бы продолжали упражняться таким образом, а не ограничивались только заучиванием наизусть, репетициями и исполнением, действуя механически, по обязанности, как ремесленники. Музыканты гораздо более нас заслуживают похвалы! Как увлекаются они, как тщательны при своих совместных упражнениях! Как они стараются о том, чтобы настроить свои инструменты на один тон, как строго придерживаются известного такта, как нежно умеют соблюдать переходы от сильных звуков к слабым! Никому из них и в голову не придет заиграть громче других в аккомпанементе чьему-нибудь solo, чтобы обратить на себя большее внимание. Каждый старается играть в духе и смысле композитора и внести как можно более выразительности в ту большую или меньшую долю участия, какая ему предоставлена. Разве нам не следовало бы так же строго и так же разумно относиться к нашему делу? Ведь мы занимаемся искусством, которое еще гораздо нежнее всякого рода музыки, так как мы призваны изящно и занимательно воспроизводить и самые обыкновенные, и самые необычайные проявления человечества. Может ли быть что-нибудь гаже небрежного отношения к репетициям[32] и предоставления себя в самом спектакле прихоти публики и слепой удаче? Мы бы должны были считать величайшим счастьем и удовольствием для себя общую стройность выполнения, чтобы нравиться друг другу, и лишь настолько ценить одобрение публики, насколько мы сами уже заранее, в своем собственном кругу, заслужили его. Почему капельмейстер всегда гораздо более уверен в своем оркестре, нежели директор театра в своей труппе? Потому что в оркестре каждый должен стыдиться своих промахов, оскорбляющих внешний слух. Но так редко приходилось мне встречать актеров, которые бы стыдились и сознавались в тех простительных и непростительных промахах, которые так больно режут наш внутренний слух! Я желал бы только, чтобы сцена была узка, как канат акробата: тогда на ней не решался бы выступать ни один неискусный актер, а то ведь вот теперь каждый почитает себя способным парадировать на ней.

Труппа приняла эти слова очень благосклонно, потому что никто не принимал их на свой счет, ведь все они еще так недавно и так успешно выказали себя с хорошей стороны. Напротив того, согласились как во время этого путешествия, так и впоследствии, если труппа не разойдется, продолжать совместную работу в таком же духе, в каком начали ее теперь, только нашли, что так как подобные упражнения дело доброй воли и расположения, то не следует сюда вмешиваться директору. Порешили, что республиканская форма управления самая лучшая для хороших людей, утверждали, что должность директора следует сделать очередною для каждого члена труппы, что он должен быть выборным и иметь около себя нечто вроде маленького сената. Все до такой степени предались этой мысли, что захотели тотчас же привести ее в исполнение.

– Я нимало не стану противиться, – сказал Мелина, – если вы во время нашего путешествия попытаетесь устроить что-нибудь подобное. Отказываюсь от директорства до той поры, когда мы прибудем на место.

Через это он думал соблюсти экономию и некоторые издержки свалить на маленькую республику или на временного директора. И вот все принялись горячо советоваться о том, как бы получше устроить свое новое государство.

– Царство наше будет странствующее, – заметил Лаэрт. – Этим по крайней мере мы избавимся от всякого спора о границах.

Тотчас приступлено было к делу, и Вильгельм выбран первым директором. Избраны были и члены сената, в котором и женщинам предоставлено было право участия и голоса; стали предлагать законы, отвергать, утверждать. Время незаметно проходило среди этих забав, и так как проходило оно весело, то они и воображали себе, что делают в самом деле что-то полезное и что этою новою формою открывают для отечественной сцены новые виды на будущее.

Глава III

Видя труппу в таком хорошем настроении, Вильгельм стал надеяться, что с нею можно будет теперь заняться и разбором поэтического достоинства пьес. Когда они на другой день снова собрались, он сказал им:

«Актеру недостаточно одного внешнего отношения к пьесе, он не должен судить о ней по первому впечатлению и, не изучив ее тщательно, заявлять, что она ему нравится или не нравится. Это, конечно, позволительно зрителю, который хочет только, чтобы его развлекали или трогали, но собственно судить о пьесе не желает. Напротив того, актер должен дать себе отчет о пьесе и о причинах, почему она ему нравится или не нравится. А как ему этого достигнуть, когда он не умеет проникнуть в душу ее автора, в его цели и намерения? Я в самом себе на этих днях заметил ошибочность суждения о пьесе по одной роли и рассматривания роли как чего-то отдельного, не связанного с пьесою, – и ощутил это так живо, что передам этот пример вам, если вы захотите меня послушать.

Вы знакомы с неподражаемым шекспировским „Гамлетом“ уже из того чтения, которое, еще когда мы были в замке, доставило вам величайшее удовольствие. Мы тогда предполагали сыграть со временем эту пьесу, и я, сам не зная, что делаю, принялся за роль принца Гамлета: я воображал себе, что изучаю ее, потому что стал заучивать наиболее сильные места ее, монологи и те сцены, в которых сила души, возвышенность ума и живость находят себе полный простор, где внутреннее волнение может проявиться в полном чувства выражении. Мне казалось также, что я отлично проникаю в дух роли, как бы перенося на себя все бремя глубокой горести и стараясь под этим гнетом следовать за образцом своим по чудному лабиринту его прихотей и странностей. Так запоминал я роль, так разучивал ее, и мне казалось, что я более и более сливаюсь в одно лицо с моим героем. Но чем далее шел я, тем труднее было мне составить представление о целом произведении, и, наконец, показалось почти невозможным