Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

когда хирург взрезал Вильгельму левый рукав, старый господин подошел к ней и начал серьезным тоном доказывать, что необходимо ехать далее. Вильгельм устремил на нее свои взоры, и взгляд ее так обаятельно действовал на него, что он почти не чувствовал, что с ним происходило.

Филина между тем встала, чтобы поцеловать у дамы руку. Когда наш друг увидел их одну возле другой, то ему показалось, что он еще никогда не встречал такого резкого различия между двумя женщинами. Филина еще никогда не представлялась ему в таком невыгодном свете. Она, как ему казалось, не должна была не только прикасаться, но даже приближаться к этому благородному существу.

Дама обо многом, но потихоньку расспрашивала Филину. Наконец она повернулась к старому господину, все еще очень равнодушно стоявшему возле нее, и сказала: «Милый дядюшка, позвольте мне быть щедрой на ваш счет?» Она скинула с себя плащ и очевидно собиралась прикрыть им раненого и полураздетого.

Вильгельм, которого до той минуты приковывал к ней целительный взгляд ее глаз, теперь, когда она сбросила с себя плащ, был поражен ее прекрасным станом. Она подошла к нему и деликатно прикрыла его плащом. В это мгновение, когда он хотел открыть рот и поблагодарить ее несколькими несвязными словами, живое впечатление ее присутствия подействовало так странно на его и без того уже расстроенные нервы, что ему вдруг показалось, будто голова ее окружена лучами и по всему образу ее мало-помалу разливается блестящий свет. В это самое время хирург, собираясь вытянуть пулю, засевшую в ране, коснулся ее очень больно. Святая исчезла из глаз Вильгельма, снова впавшего в обморок, он потерял всякое сознание, и когда снова пришел в себя, то экипажи, и всадники, и красавица со всеми своими спутниками исчезли.

Глава VII

Перевязав и одев нашего друга, хирург поспешно удалился в то самое время, как арфист явился с несколькими поселянами. Они быстро соорудили из нарубленных ветвей и хвороста носилки, положили на них раненого и понесли его тихонько под гору, предводительствуемые конным егерем, которого оставили ехавшие господа. Арфист, молча и углубленный в размышления, нес свой поломанный инструмент; несколько человек тащили сундук Филины, и она сама следовала за ними с узлом. Миньона забегала то вперед, то сбоку по лесу и через кустарник и тревожно посматривала на своего раненого покровителя, а тот спокойно лежал на носилках, прикрытый своим теплым плащом. Какое-то электрическое тепло переходило из тонкой шерстяной ткани в его тело – словом, он чувствовал себя как нельзя приятнее. Прекрасная обладательница плаща оказала на него могущественное влияние. Он, казалось, еще видел, как с плеч ее упал этот покров, видел, как, окруженный лучами, стоял перед ним ее благороднейший образ, и душа его через утесы и леса летела вослед исчезнувшей.

Только по наступлении ночи шествие достигло деревни и остановилось перед гостиницею, в которой собралось все остальное общество, отчаянно сокрушавшееся о своей незаменимой потере. Единственная маленькая комната этого дома была битком набита народом; одни лежали на соломе, другие заняли скамьи, третьи забились за печку, а в одной из соседних комнат госпожа Малина со страхом ожидала разрешения. Испуг ускорил его, и мало можно было ожидать хорошего от помощи хозяйки гостиницы, молодой и неопытной женщины.

Когда новоприбывшие потребовали, чтобы их также впустили, поднялся общий ропот. Все стали доказывать, что этому несчастью подверглись они только из-за Вильгельма, потому что по его совету и под его руководством решились пуститься в эту опасную дорогу. Всю вину дурного исхода дела взваливали на него, не хотели его впустить и утверждали, что он может искать себе пристанища в другом месте. Филину встретили еще того хуже, арфисту и Миньоне тоже досталось порядком.

Егерь, заботам которого были очень настоятельно поручены красавицей-госпожой покинутые, не долго слушал все эти споры – с ругательствами и угрозами бросился он на актеров и приказал им потесниться и очистить место новоприбывшим. Все стали кое-как прилаживаться. Егерь придвинул к углу стол и на нем приготовил место Вильгельму; Филина тут же поставила свой сундук и уселась на нем. Каждый стеснился по возможности, и егерь вышел из комнаты, чтобы поискать для мужа и жены более удобного помещения.

Едва успел он выйти, как опять стали выражать недовольство, и упрек сыпался за упреком. Каждый рассказывал о своей потере и преувеличивал ее, все порицали смелость, за которую пришлось так дорого поплатиться, даже не скрывали того, что их радовали раны нашего друга, издевались над Филиной и ставили ей в преступление способ, каким, по их мнению, она спасла свой сундук. Из разных намеков и колкостей можно было вывести заключение, что она во время грабежа и суматохи озаботилась приобрести расположение предводителя шайки, и бог весть какими чарами и любезностями успела высвободить свой сундук. Утверждали даже, что на некоторое время она исчезала куда-то. Она ничего не отвечала на это и только побрякивала большими висячими замками своего сундука, чтобы этим наглядно убедить завистников в его присутствии и увеличить общее отчаянье своею собственною удачею.

Глава VIII

Вильгельм – как ни был он ослаблен потерею крови и как ни преисполнился кротости и мягкости после появления сострадательного ангела – все же возмутился наконец жестокими, несправедливыми речами, которые не переставали раздаваться со всех сторон при его молчании. Наконец почувствовал он в себе столько силы, чтобы привстать и постараться доказать им, как они несправедливо нападают на своего друга и предводителя. Он поднял свою повязанную голову и начал говорить им, с трудом опираясь о стену, следующее:

– Вы все сокрушаетесь о ваших потерях, и потому я вам прощаю оскорбление, которое вы мне наносите в ту минуту, когда вам бы следовало сожалеть обо мне, прощаю, что вы восстаете против меня и отталкиваете от себя в первый же раз, как я мог ожидать от вас помощи. До сих пор я находил, что дружеское обращение ваше, ваше спасибо достаточно вознаграждали меня за услуги, какие я вам оказывал, за все любезности мои, – не заставляйте же меня мысленно возвратиться к прошлому и припомнить все то, что было мною для вас сделано. Мне бы это сведение счетов было слишком тяжело. Случай свел меня с вами, обстоятельства и тайное влечение удержали в вашей среде. Я принимал участие и в ваших трудах, и в ваших удовольствиях, я помогал вам и моими немногими знаниями. Коли вы теперь горько упрекаете меня в том несчастии, которое нас постигло, то забываете, что поехать