Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

достигнуть общего обзора. Тогда я взялся проследить всю пьесу с начала и до конца, но и тут меня многое сбивало с толку. То характеры представлялись мне противоречащими друг другу, то являлось противоречие в выражениях, и я почти отчаивался уже отыскать тон, в котором бы мог воспроизвести всю свою роль со всеми ее уклонениями и оттенками. Долго пробирался я напрасно в этих блужданиях, пока не явилась у меня надежда достигнуть цели совершенно особым путем. Я стал отыскивать все следы того состояния, в каком находился характер Гамлета в прежнее время, до смерти отца; я представлял этого интересного юношу таким, каким он был независимо от этого грустного события, независимо и от последовавших за ним ужасных происшествий и каким он, вероятно бы, сделался, если бы всего этого не случилось.

Благородный и нежный от рождения, рос царственный цветок под непосредственным влиянием королевского сана; одновременно развилось в нем понятие о праве и о достоинстве правителя, чувство доброты и пристойности и сознание своего высокого происхождения. Он был государь, государь по рождению, и желал править лишь для того, чтобы все доброе могло быть добрым беспрепятственно. Приятный по наружности, от природы нравственный, с ласковыми сердцем, он должен был бы сделаться образцом всему юношеству и утешением для всех.

Любовь его к Офелии не была сильною страстью, а тихим проявлением пробуждавшихся в нем сладостных потребностей. Его пристрастие к рыцарским упражнениям не было его коренным свойством и, скорее, вызывалось и укреплялось похвалами, которые воздавались третьему лицу, чистота его сердца помогала ему узнавать честных людей, ценить тот покой, которым чистосердечный человек наслаждается на груди прямодушного друга. В искусствах и науках он умел до известной степени познавать и оценивать доброе и прекрасное, все пошлое было ему противно, и если ненависть могла зародиться в его нежной душе, то ровно настолько, насколько ее нужно, чтобы презирать лживых и лицемерных придворных, уметь посмеяться над ними и поиграть ими. Он был спокоен по характеру, прост в обращении, не особенно склонен к праздности, но до занятий не страстный охотник. По-видимому, и при дворе продолжал он студенческое лентяйничество. Веселье его всегда более зависело от случайной прихоти, на сердце у него редко бывало весело. Он был добрый товарищ, уступчивый, скромный, заботливый, умел прощать и забывать обиды, но никак не мог иметь общение с тем, кто переступал границы справедливости, добра и внешней пристойности.

Если бы мы еще раз вместе прочли пьесу, то вы бы могли судить, в какой степени правилен мой взгляд. Я по крайней мере надеюсь подтвердить мое мнение выдержками из пьесы».

Слушатели громко одобрили этот разбор. Им казалось, что теперь уж очень нетрудно будет разъяснить себе способ действий Гамлета; всем очень понравился этот способ проникновения в дух писателя. Каждый решился таким же точно образом изучить какую-нибудь пьесу и развить идею писателя.

Глава IV

Труппа должна была остаться в местечке всего несколько дней, и многим из членов ее тотчас же представились не лишенные приятности приключения. Лаэртом очень стала интересоваться одна дама, у которой было по соседству имение, но он относился к ней очень холодно, даже невежливо, и потому подвергался постоянным насмешкам со стороны Филины. Она воспользовалась этим случаем, чтобы рассказать нашему другу ту несчастную любовную историю, из-за которой бедный юноша возненавидел весь женский пол. «Его и укорять даже нельзя в том, – воскликнула она, – что он ненавидит тот пол, который так дурно поступил с ним и заставил его проглотить разом, в одном очень концентрированном питье, все беды, какие обыкновенно приходится мужчинам терпеть от женщин! Представьте, что в течение двадцати четырех часов был он любовником, женихом, супругом, рогоносцем, пациентом и вдовцом. Уж я не знаю, может ли быть что-нибудь хуже этого!»

Лаэрт, полусмеясь, полусердясь, вышел из комнаты, а Филина со своею милейшей манерой стала рассказывать, как Лаэрт, еще будучи восемнадцатилетним юношей, в тот день, как поступил в труппу, повстречался тут с прехорошенькой четырнадцатилетней барышней, отец которой, как раз в то самое время повздоривший с директором труппы, собирался вместе с нею в отъезд. Лаэрт немедленно влюбился по уши, всячески уговаривал отца остаться и наконец обещал ему жениться на его дочери. Проведя несколько приятных часов женихом, он был обвенчан, провел счастливую ночь как супруг, а на другое утро, в то время как он находился на репетиции, молодая супруга украсила его рогами. Так как он из слишком большой нежности слишком рано вернулся домой, то и застал у нее, к сожалению, любовника, постарше себя, бросился на него в безумной ярости, вызвал на поединок и отца и любовника и вышел из этого дела с порядочной раной. Отец с дочкой после этого уехали в ту же ночь, и он остался, таким образом, вдвойне раненный. На его же беду пришлось ему попасться в руки самого плохого фельдшера, и приключение это окончилось для бедного тем, что у него зубы почернели и глаза долго слезились. Его нельзя не пожалеть, потому что вообще он один из самых славных малых, какие есть на свете. «А в особенности, – сказала она, – досадно мне, что он, глупый, теперь женщин так ненавидит. К чему и жить, коли их не любить?»

Мелина прервал ее рассказ известием, что все готово к дальнейшему переезду и что они могут ехать завтра рано поутру. При этом передал он им и распоряжение, как, кому и с кем следовало ехать.

– Кабы меня какой-нибудь добрый приятель взял к себе на колени, – сказала Филина, – так я бы не стала ворчать на то, что нам придется тесно и неудобно сидеть. Впрочем, мне все равно.

– Ничего, как-нибудь доедем, – сказал Лаэрт, вошедший в это время в комнату.

– Нет, это очень досадно! – заметил Вильгельм и вышел.

На свои деньги нанял он еще одну очень удобную повозку, которую не хотел взять Мелина. Сделано было новое распределение мест, и все радовались возможности ехать с удобством, как вдруг получились тревожные вести, что на дороге, по которой им предстояло ехать, появился отряд волонтеров, от которого ожидали немного хорошего.

В самом местечке это известие произвело сильное впечатление, хотя оно было шаткое и неясное. По положению армий казалось невозможным, чтобы неприятельский отряд мог проникнуть сюда или чтоб часть своего войска могла отстать так далеко. Каждый спешил выставить нашей труппе в самом опасном виде ту опасность, которая ожидала ее на пути, и советовал избрать другую дорогу.

Большая часть актеров была этим обеспокоена и напугана,