Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

этою дорогой первоначально предложено было вам чужими людьми, что все вы обсудили это предложение и каждый одобрил его не меньше, чем я. Если бы наше путешествие окончилось счастливо, то каждый из вас похвалялся бы своею удачною мыслью, тем, что он посоветовал поехать этой дорогой, предпочел ее другим, с радостью он вспоминал бы о наших совещаниях и о применении к делу своего права голоса. А теперь вы на одного меня складываете всю ответственность, навязываете мне вину, которую я охотно бы взял на себя, если бы не было во мне чистейшего сознания невинности моей, если бы даже я не мог сослаться на вас самих. Если вы можете что-нибудь возражать мне, так возражайте как следует, и я сумею защититься, а не можете представить ничего основательного, то молчите и не мучайте меня теперь, когда мне так необходим покой!

В ответ на это молодые девушки разразились снова плачем и обстоятельными рассказами о своих потерях. Мелина из себя выходил: он-то, конечно, потерял более всех, гораздо более, нежели можно было предполагать. Словно сумасшедший метался он из угла в угол, колотился головой о стену и ругался самым непристойным образом, а так как в это же время из соседней комнаты явилась хозяйка с известием, что жена его разрешилась мертвым ребенком, то он пришел в исступление, – и все кругом вместе с ним завыло, закричало, заворчало и зашумело.

Вильгельм, которого одновременно до глубины души волновала и жалость, и досада на их низкое поведение, почувствовал всю силу духа своего при всей слабости своего тела.

– Я почти готов презирать вас, – воскликнул он, – как вы ни достойны, может быть, сожаления! Никакое несчастие не дает нам права осыпать упреками невинного. Если я со своей стороны виноват в этой ошибке, то ведь и искупаю свою вину. Я здесь лежу раненый, и если труппа понесла убытки, то больше всех потерял ведь я. Все, что разворовано из гардероба, что уничтожено из декораций, было мое, ведь вы, господин Мелина, мне еще за них не заплатили, и я вас вполне освобождаю от этой уплаты!

– Хорошо вам, – крикнул Мелина, – дарить то, чего уж никто и не увидит. Ваши деньги лежали в сундуке жены моей и пропали по вашей собственной вине. Но – ох! кабы это только и пропало!

И он снова стал топать ногами, ругаться и кричать. Каждый вспоминал о своих чудесных нарядах, подаренных графом, о пряжках, карманных часах, табакерках, шляпах, которые так сходно купил Мелина у графского камердинера. Каждому приходили на память его собственные, хоть и гораздо меньшие, богатства. Все злобно посматривали на сундук Филины, намекали Вильгельму, что он действительно поступил неглупо, вступив в компанию с этой красавицей, чрез ее счастье спасши и свои пожитки.

– Да разве вы думаете, – воскликнул он наконец, – что я подорожу какой-нибудь собственностью, пока вы будете нуждаться? Да разве мне с вами в первый раз приходится честно делиться в нужде? Откройте сундук, и все, что в нем есть моего, я отдаю в ваше распоряжение!

– Сундук этот мой, – сказала Филина, – и я не открою его прежде, чем захочу. Ваше какое-нибудь тряпье, захваченное мною, не дорого стоит, если продать и самым честным жидам. Подумайте-ка о себе, чего будет стоить ваше леченье и что еще с вами может случиться на чужой стороне!

– Вы, Филина, не отнимете у меня того, что мне принадлежит, – возразил Вильгельм, – и это немногое должно будет вывести нас на первых порах из затруднительного положения. Но у человека и кроме звонкой монеты есть средства помочь друзьям своим. Все, что во мне есть, должно быть посвящено этим несчастным, которые, конечно, опомнившись, раскаются в своем теперешнем поведении. Да, – продолжил он, – я чувствую, что вы нуждаетесь, и что могу, то сделаю для вас. Доверьтесь мне вновь, успокойтесь покамест и примите то, что я вам обещаю! Кто хочет взять с меня слово от имени всех?

Тут он протянул руку и воскликнул:

– Я обещаю, что не отступлюсь от вас прежде, чем каждый из вас вдвойне и втройне возвратит свои убытки, прежде, чем вы не позабудете окончательно теперешнего положения вашего, чьей бы виной вы ни были в него поставлены, чем не сознаете себя в лучшем.

Он все еще протягивал им руку, и никто не хотел ее пожать.

– Еще раз повторяю свое обещание! – воскликнул он, упав на подушку.

Все молчали. Они были пристыжены, но не утешены, а Филина между тем, все еще сидя на своем сундуке, щелкала орехи, которые случайно оказались в ее кармане.

Глава IX

Егерь вернулся с несколькими людьми и распорядился переноской раненого. Он уговорил священника принять супругов у себя в доме; сундук Филины понесли туда же, и она последовала за ним с непринужденною пристойностью. Миньона побежала вперед, и когда больного принесли в дом священника, то для него отведено было широкое супружеское ложе, уже давно служившее постоянным местом отдохновения для почетных гостей. Тут только заметили, что рана снова открылась и что крови опять вытекло много. Надо было озаботиться о новой перевязке. Больной впал в лихорадочное состояние. Филина неотступно ухаживала за ним, а когда утомление одолевало ее, арфист ее сменял; Миньона, при всем желании бодрствовать, заснула в уголке.

Поутру, когда Вильгельм немного оправился, он узнал от егеря, что господа, оказавшие им помощь накануне, недавно выехали из своего имения, чтобы избегнуть военных тревог и поселиться впредь до окончания войны в каком-нибудь более безопасном месте. Он назвал по именам и старого господина, и его племянницу, указал то место, куда они прежде всего думали отправиться, рассказал Вильгельму, как молодая барышня взяла с него слово заботиться о покидаемых ею.

Приход хирурга прервал горячие заявления благодарности егерю со стороны Вильгельма. Хирург рассмотрел раны, описал их подробно, уверял, что они заживут легко, если только пациент будет оставлен в покое и будет терпелив.

Когда егерь уехал, Филина рассказала Вильгельму, что он оставил ей кошелек с двадцатью луидорами и священнику поднес какой-то подарок за помещение у него больного, а сверх того дал ему деньги на леченье. Она прибавила, что ее решительно все считают женою Вильгельма, что она в этом звании намерена при нем теперь оставаться и никого другого не допускать до ухаживанья за ним.

– Филина, – сказал Вильгельм, – я уже многим обязан вам в том несчастии, которое нас постигло, и не желаю еще обязываться. Меня тревожит ваше присутствие, ведь я не знаю, чем вознагражу вас за труд. Отдайте