Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– то было замужество его матери. У него, преданного и нежного сына, по смерти отца еще оставалась мать, он надеялся, что со своею овдовевшею благородною матерью будет он чтить память почившего героя, но и мать он тоже теряет… лучше бы отняла ее у него смерть. Пропадает в нем то доверие, с которым каждый благовоспитанный ребенок относится к родителям своим; от умершего не может он ждать себе помощи, а у живого не находит опоры. Она тоже женщина, и в общее понятие вероломства женского пола он включает и ее. Только тут впервые чувствует он себя совершенно униженным и вполне осиротелым, и никакое счастье в свете не может заменить ему утраченное. Не печальный и не задумчивый от природы, он несет на себе печаль и задумчивость, как тяжкую ношу. Таким-то выходит он на сцену. Не думаю, чтобы я прибавил к пьесе что-нибудь свое или преувеличил в ней хоть одну черту.

Серло посмотрел на сестру и сказал:

– Ну разве я тебе не верно описывал нашего друга? Он вон куда дело повел и мало ли еще чего наскажет, чтобы перетянуть нас на свою сторону.

Вильгельм стал божиться и клясться, что он вовсе не хочет перетягивать на свою сторону, а только убедить, и просил, чтобы его еще немного и терпеливо послушали.

– Вообразите, – воскликнул он, – этого юношу, этого королевича как можно живее, представьте его положение и наблюдайте за ним после того, когда он узнает, что тень его отца стала являться! Поставьте себя около него в ту ужасную ночь, когда почтенная тень сама является перед ним. Неслыханный ужас овладевает им; он начинает говорить с дивным видением, видит, что оно его манит вслед за собою, следует за ним и слышит. Ужаснейшее обвинение против дяди раздается в ушах его, он слышит воззвание к отмщенью и настоятельно повторяемую просьбу: «Помни обо мне!» И когда дух исчез, кого же мы видим перед собою? Молодого ли героя, воспламененного жаждою мщения? Прирожденного ли принца, который считает за счастье для себя возможность выступить против похитителя его короны? Нет, смущение и мрачная скорбь овладевают одиноким, он желчно высказывается против улыбающихся злодеев, клянется не забывать усопшего и заканчивает многозначительным вздохом: «Время вышло из колеи своей. Горе мне, рожденному на то, чтобы снова заставить его идти прежней дорогой!» В этих словах, как мне кажется, находим мы ключ ко всему образу действий Гамлета, и мне становится ясно то, что Шекспир хотел изобразить: великое дело, возложенное на душу, которой оно не по силам. И этот-то именно смысл проникает всю пьесу. Дуб посажен здесь в дорогую вазу, в которой бы следовало расти только милым цветочкам, корни дуба распространяются во все стороны – и ваза рассыпается вдребезги. Прекрасное, чистое, благородное, в высшей степени нравственное существо, не обладая физическою силой, которая делает героя, падает под тяжестью, которой оно ни снести, ни сбросить с себя не может; всякий долг для него свят, этот – уж чересчур тяжел. От него требуют невозможного – не по существу своему невозможного, а только того, что невозможно для него. Как он путается, изворачивается, пугается, то подвигается вперед, то отступает назад, постоянно слышит напоминание, постоянно вспоминает сам, и наконец почти позабывает свою цель, ни на минуту, однако, не возвращаясь к своему прежнему радостному состоянию!

Глава XIV

Разные лица, вошедшие в комнату, прервали этот разговор. То были виртуозы, обыкновенно собиравшиеся раз в неделю на небольшой концерт к Серло. Он очень любил музыку и утверждал, что актер без этой любви никогда не может достигнуть отчетливого понимания и чувствования своего собственного искусства. Так как гораздо легче и удобнее действовать тогда, когда движения наши сопровождаются и управляются какой-нибудь мелодией, актер должен как бы компоновать в голове и написанную прозой роль свою, чтобы не барабанить ее в одном тоне, по своей личной манере, а разыгрывать в известном чередовании тонов, соблюдая такт и размер.

Аврелия, по-видимому, мало принимала участия во всем около нее происходившем, она увела нашего друга в одну из смежных комнат и, подойдя к окну, любуясь звездным ночным небом, сказала ему:

– Вы многого еще недосказали нам о Гамлете. Я не хочу забегать вперед и желала бы, чтобы брат послушал вас вместе со мною, но попрошу вас сообщить мне ваш взгляд на Офелию.

– О ней говорить много не приходится, – отвечал Вильгельм. – Весь ее характер заключается в немногих мастерски набросанных чертах. Все существо ее полно сладостной, вполне созревшей чувственности. Ее склонность к принцу, на руку которого она имеет право рассчитывать, так неудержимо течет из своего источника, доброе сердце ее до такой степени предается влечению своему, что и отец и брат ее – оба опасаются, оба прямо и круто предостерегают ее. Приличие, точно так же как легкая кисея на ее груди, не может скрыть ее сердечного волнения – оно, напротив того, становится обличителем этих тяжких движений сердца. Ее воображение настроено, тихая скромность ее дышит пламенным желанием, и стоит только услужливой богине Случайности тряхнуть деревцем, чтобы плод тотчас же свалился с него.

– И таким образом, – сказала Аврелия, – когда она видит себя покинутою, отвергнутою и осмеянною, когда в душе ее безумного любовника то, что находилось на самом верху, опускается в самую глубь и он ей, вместо сладкого кубка любви, подносит горький кубок страданий…

– Тогда сердце ее разрывается! – воскликнул Вильгельм. – Все основы ее существования поколеблены. Тут еще обрушивается внезапным ударом смерть отца, и прекрасное здание это рушится окончательно.

Вильгельм не заметил, с каким выражением Аврелия произнесла последние слова. Занятый только разбором художественного произведения, его связностью и совершенством, он и не подозревал, что сестра его друга ощущала совсем иное, не подозревал, что эти туманные образы драмы возбуждали в ее сердце собственную личную скорбь.

Аврелия все еще сидела, склонив голову на руки и возведя глаза, полные слез, к небу. Наконец, не будучи более в силах скрывать свою горесть, она взяла своего друга за руки и воскликнула, к величайшему его изумлению:

– Простите, простите тревожному сердцу! Общество стесняет и связывает меня. От безжалостного брата своего я вынуждена скрываться – и вот ваше присутствие теперь расторгает все узы! Друг мой, – продолжала она, – мы так недавно еще с вами знакомы, а вы уже поверенный моих тайн… – Она едва могла произнести эти слова и приклонилась головою к плечу его. – Не думайте обо мне дурно, – говорила она, рыдая, – из-за того, что я так скоро решаюсь