Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

бывает видеть героя, действующего самостоятельно, и любящего, и ненавидящего, если повелевает ему сердце, умеющего и предпринять, и исполнить, отклоняющего все препятствия и достигающего высокой цели. Историки и поэты могут, пожалуй, уверить нас в том, что такая завидная доля достается иным людям, но тут видим мы совсем другое: герой не следует никакому плану, но в пьесе – строгий план. Тут не в том заключается дело, что злодей подвергается наказанию в силу идеи об отмщении, упорно и резко проведенной через всю пьесу, – нет! Тут совершается неслыханное преступление, оно развивается в своих последствиях, увлекает за собою и невинных. Совершивший преступление, по-видимому, старается избегнуть предназначенной ему пропасти и вдруг низвергается в нее в ту самую минуту, когда он уже почитал себя счастливо избегнувшим всякой опасности. Ибо в том и заключается свойство злодейства, что от него часто приходится страдать и невинному, точно так же как одним из свойств доброго дела является то, что через него и недостойные получают много разных преимуществ – и между тем самые виновники как того, так и другого часто не бывают ни награждены, ни наказаны. И как дивно проведена та же черта в нашей пьесе! Чистилище посылает на землю своего духа и требует отмщения, но напрасно! Все обстоятельства сходятся вместе и подгоняют мщение – напрасно! Ни земным, ни подземным силам не удается произвести то, что предназначено исполнить одной судьбе. Наступает час суда: злой падает вместе с добрым, одно поколение скашивается, другое вырастает.

После некоторого молчания, во время которого они смотрели друг на друга, Серло сказал:

– Возвышая поэта, вы не слишком хорошо рекомендуете провидение, да и мне при том кажется, что вы относительно вашего поэта поступаете точно так же, как другие относительно провидения: навязываете ему и план, и конечную цель, о которых он даже и не думает.

Глава XVI

– Позвольте и мне, – сказала Аврелия, – задать один вопрос. Я еще раз просмотрела роль Офелии. Я ею довольна и решусь, при известных условиях, сыграть ее. Но скажите, не должен ли был бы автор вложить в уста своей безумной какие-нибудь другие песенки? Не лучше ли было бы подобрать отрывки из каких-нибудь грустных баллад? К чему эти двусмысленности и неприличные нелепости в устах благородной девушки?

– Я и в этом случае, – сказал Вильгельм, – не могу уступить вам ни ноты. И в этих странностях, и в этой кажущейся несообразности заключается глубокий смысл. Ведь мы же с самого начала пьесы знаем, что именно занимает это доброе дитя. Тихо жила она, но у ней едва хватало сил скрывать свою страсть, свои желания. В душе ее тайно звучало чувственное раздражение, и как часто, быть может, она пыталась подобно неосторожной няньке убаюкивать чувственность свою песенками, которые лишь еще более ее возбуждали! Наконец, когда она уже лишена всякой возможности владеть собою, когда у ней на языке то же, что и на душе, этот язык выдает ее, и в невинности безумия она перед королем и королевой забавляется распеваньем своих любимых несвязных песен – о девушке, подпавшей соблазну, о девушке, которая тайком приходит к любовнику своему, и так далее.

Он не успел еще договорить, как вдруг перед глазами его произошла странная сцена, которую он себе никак не мог объяснить. Серло все ходил по комнате взад и вперед, по-видимому, без всякой цели. Вдруг подошел он к туалетному столику Аврелии, быстро схватил с него что-то и бросился с добычею своею к дверям. Едва успела Аврелия это заметить, как вскочила, пустилась вслед за ним, напала на него невероятно горячо и ловко успела вскоре ухватиться за один из концов похищенного предмета. Они упорно боролись и толкали друг друга, быстро кружились и поворачивались. Он смеялся, она сердилась, и когда Вильгельм подошел, чтобы их разнять и успокоить, то увидел, как Аврелия прыгнула в сторону с обнаженным кинжалом в руке, между тем как Серло с досадою бросил в сторону оставшиеся у него в руках ножны. Вильгельм отступил в изумлении, и немое удивление его спрашивало, как могла между ними затеяться такая странная борьба из-за такой странной вещи.

– Ну вот, – сказал Серло, – рассудите нас с сестрой. К чему ей эта острая сталь? Пусть она вам ее покажет! Этот кинжал вовсе не пристал актрисе, ведь острый, как игла, как нож! Что за шутки! При ее горячности долго ли так-то и до греха! Я терпеть не могу всех подобных оригинальностей. Сохранять кинжал для серьезной цели – безумно, а держать его как опасную игрушку – нелепо.

– Он опять у меня! – воскликнула Аврелия, поднимая кверху блестящий клинок. – Ну теперь я получше сумею спрятать моего верного друга. Прости мне, – говорила она, целуя клинок, – что я так небрежно отнеслась к тебе!

Серло, казалось, не на шутку рассердился.

– Думай, что тебе будет угодно, братец, – продолжала она. – Как ты знаешь, он у меня, может быть, служит драгоценным талисманом, может быть, я к нему прибегаю за советом и помощью в самые тяжкие минуты. Неужели все то вредно, что опасно?

– Такими бессмысленными речами меня с ума свести можно! – сказал Серло и сердито вышел из комнаты.

Аврелия заботливо вложила кинжал в ножны и спрятала его на себе.

– Будем же продолжать разговор, прерванный несчастным братом, – сказала она, когда Вильгельм обратился было к ней с вопросами относительно этого странного спора. – Я должна согласиться с вашим определением Офелии, – продолжала она. – Я признаю вполне то, что хотел в ней выразить автор, но скорее могу сожалеть о ней, нежели ей сочувствовать. Позвольте, однако же, мне высказать одно наблюдение, к которому вы в последнее время много раз подавали мне повод. С удивлением замечаю я в вас глубокий и верный взгляд, с которым вы судите о поэзии вообще и в особенности драматической, от вас не скрываются и самые глубокие бездны творческого изобретения, от вас не ускользают и тончайшие черты выполнения. Не видав никогда самих предметов в природе, вы угадываете истину в изображении их. В вас как бы лежит предчувствованье всего того мира, который может пробудить и воссоздать в мире гармоническое прикосновение к нему поэзии. Ведь и в самом деле, – продолжала она, – извне не приходит в вашу душу ничего. Мне мало случалось видеть человека, который бы так мало знал, так совсем не понимал людей, как вы. Позвольте вам сказать, что когда вы объясняете Шекспира, то кажется, что вы только что вышли из совета богов и там слышали,