Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Между тем я потеряла мужа почти так же, как и приобрела его. Вся тягость ведения дел по театру обрушилась на меня одну. Брат мой, неисправимый в театре, никогда не мог быть полезен в домашнем быту; я обо всем должна была заботиться и притом еще роли свои стала разучивать прилежнее, чем когда-либо. Я опять стала играть, как в прежние годы, но с еще большею силою и оживлением, конечно, для него и из-за него, но не всегда удавалось мне сыграть вполне хорошо, когда я знала, что благородный друг мой в театре. Иногда, однако же, он слушал меня, и вы можете представить, как приятно изумляло меня его неожиданное одобрение.

Право, я странное существо. В каждой роли, какую я играла, у меня собственно на душе было так, как будто я говорила в честь и похвалу ему; таково было настроение моего сердца, какие бы ни приходилось мне при этом говорить слова. Когда я знала, что и он находится между зрителями, то не решалась говорить с полным жаром, как бы не желая навязывать ему прямо в лицо мою любовь, мои похвалы, а когда он отсутствовал, я играла свободно, играла как можно лучше и спокойно и с неописанным удовольствием. Меня тогда радовало одобрение, и когда я доставляла удовольствие публике, мне бы так и хотелось закричать ей: „Этим вы ему обязаны“! Да, у меня, словно чудом каким-нибудь, изменилось отношение и к публике, и ко всей нации. Нация вдруг снова представилась мне в самом выгодном свете, и я дивилась, что могла поддаваться до того времени такому ослеплению. „Как неразумно было, – говорила я часто самой себе, – порицать нацию именно потому, что она нация! Разве должны, разве могут отдельные личности быть в такой степени интересными? Ни в каком случае! Спрашивается, рассеяно ли в массе народа множество сил, настроений, способностей, которые могут развиться при помощи благоприятных обстоятельств, могут быть приводимы к общей, окончательной цели избранными людьми?“ Я теперь радовалась тому, что нахожу так мало резко высказывающейся оригинальности между моими земляками, я радовалась, что они не пренебрегали никаким направлением извне, радовалась, что нашла руководителя.

Лотарио – позвольте мне называть моего друга его любимым именем – постоянно выставлял мне на вид храбрость немцев и доказывал, что нет на свете нации храбрее их, когда они под предводительством хорошего вождя, и я стыдилась, что никогда не думала об этом первом из свойств народа. Ему история была хорошо известна, и со многими замечательнейшими людьми своего века он находился в постоянных сношениях. Как ни был он молод, но все-таки зорко следил за возрастающим и подающим надежды на будущее юношеством своего отечества, следил за работами столь многих занятых и деятельных людей по разным отраслям. Он показал Германию, какою она есть и какою могла бы быть, и я стыдилась, что судила о нации по пестрой толпе, которая теснится за кулисами театра. Он сделал для меня долгом и в мое занятие внести ум, жизнь и истину, и я после этого каждый раз, как выступала на сцену, поддавалась невольному вдохновению. Весьма посредственные места пьес обращались в устах моих в чистое золото, и помогай мне в то время писатель, я бы чудеса могла сделать.

Так жила я целые месяцы молодою вдовой. Он без меня не мог обойтись, и я сама бывала очень несчастлива, когда его со мною не было. Он показывал мне письма своих родственников, своей чудной сестры, он принимал участие в самомалейших подробностях моих обстоятельств. Полнее и искреннее такой связи нельзя себе ничего представить. Мы не произносили даже слова „любовь“. Он приезжал и уезжал, уезжал и приезжал… Но, мой друг, уже поздно, вам пора домой».

Глава XVII

Вильгельм не мог уже откладывать далее посещение своих негоциантов. Он, не без смущения, отправился к ним, зная, что должен найти там письма от своих. Он опасался упреков, какие должны были в них заключаться; вероятно, и торговому дому было сообщено о той неизвестности, в которой относительно его находились. Он боялся, что после стольких рыцарских приключений должен будет явиться туда как школьник, а потому и решился быть очень смелым и под этою смелостью скрыть свое смущение.

Но к величайшему его изумлению и удовольствию все сошло очень изрядно. В большой, оживленной конторе едва могли найти время для отыскания его писем; о продолжительности его путешествия упомянуто было только вскользь, а когда он вскрыл письма своего отца и друга своего Вернера, то нашел их весьма сносными по содержанию. Старый Мейстер в ожидании обширных поденных записок, которые при отъезде сына он непременно приказал ему вести, для которых даже сообщил ему особый план в виде таблиц, по-видимому, мало тревожился о молчании сына за первое время путешествия, его беспокоили только загадочные намеки первого и единственного письма Вильгельма, отправленного еще из графского замка. Вернер в письме своем только подшучивал по-своему, рассказывал разные городские новости и просил только известий о друзьях и знакомых, которых, конечно, должен был увидеть и узнать Вильгельм в этом большом торговом городе. Друг наш, чрезвычайно обрадованный тем, что так дешево отделался, отвечал тотчас же несколькими очень веселыми письмами и обещал отцу подробный дневник путешествия со всеми необходимыми географическими, статистическими и торговыми заметками. Он писал, что много успел увидеть на пути своем, и надеялся представить порядочную тетрадь. При этом он вовсе и не заметил, что находится почти в том же положении, в каком находился когда-то еще ребенком, задумав играть ненаписанную н неразученную пьесу, на представление которой уж и гости были заранее приглашены, для которой были и свечи зажжены. Поэтому когда он действительно засел за сочинение записок, то к сожалению его должен был убедиться, что может говорить об ощущениях своих, излагать мысли и чувства, но зато решительно не может толковать о внешних предметах, на которые, как ему теперь стало ясно, он не обращал ни малейшего внимания.

В этом затруднении помогли ему сведения друга его Лаэрта. Привычка связала этих молодых людей, как ни мало были похожи друг на друга, потому что Лаэрт при всех своих недостатках и странностях был очень интересный человек. Одаренный счастливым веселым темпераментом, он способен был состариться, нимало не заботясь о своем положении. Но его несчастия и болезнь похитили у него чистое