Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

как они между собою совещались о создании людей, а когда видишь вас с людьми, так можно вас принять за то первородное, вышедшее на свет уже взрослым дитя мироздания, которое с особенным изумлением и назидательным добродушием смотрит на львов и обезьян, баранов и слонов и простодушно обращается к ним с речью как к равным только потому, что они тоже здесь и тоже движутся.

– Меня часто тяготит сознание моего ученичества, дорогая подруга, – отвечал он, – и я вам очень буду благодарен, если вы поможете мне в изучении света. С самой юности моей я привык направлять духовный взгляд свой более внутрь себя, чем на внешний мир, а потому и естественно, что человека я до известной степени узнал, не приобретя, однако, при этом ни малейшего знания и понимания людей.

– Право, – сказала Аврелия, – я сначала заподозрила вас в желании издеваться над нами, когда, читая письма ваши к моему брату, в которых вы говорили столько хорошего о посланных ему вами актерах, сравнивала ваше описание с достоинствами этих людей.

Как ни верно было замечание Аврелии, как ни охотно сознавал в себе ее друг этот недостаток, замечание это все-таки несколько задело его за живое, даже оскорбило. Он замолчал и ушел в себя, отчасти чтобы не выказать своей щекотливости, отчасти и для того, чтобы обдумать, в какой степени был справедлив этот укор.

– Вы этим не должны смущаться! – продолжала Аврелия. – Просветления разума мы всегда можем добиться, но наполнить сердце не может нам никто. Если вам суждено быть художником, то вы не долго сохраните это неведение и эту невинность; они – только прекрасная оболочка молодой почки; несчастен тот, кому слишком рано приходится покидать эту оболочку. Право, даже хорошо бывает иногда не знать тех, для кого мы работаем. О, я тоже когда-то была в этом счастливом состоянии, когда еще только что вступила на сцену с самыми высокими понятиями о себе и своей нации! Чем только не были немцы в воображении моем! Чего только не могли они достигнуть! К этой нации говорила я со своих маленьких подмостков из-за ряда ламп, которых блеск и копоть мешали мне ясно различать предметы. Как дороги были мне рукоплескания толпы! С какою благодарностью принимала я подарок, который подносило мне столько рук!

…Так убаюкивала я себя долго. Как я действовала на толпу, так и толпа, в свою очередь, действовала на меня; я и публика как нельзя лучше понимали друг друга, мне казалось, что я совершенно гармонирую с нею и постоянно вижу перед собою благороднейших и лучших представителей моей нации. К несчастью оказалось, что друзей театра занимала не актриса только, не только ее натура и искусство – их привлекала также молодая, свежая девушка. Они довольно ясно дали мне понять, что я обязана и лично, своею особой разделять те ощущения, которые я в них возбуждала. К сожалению, это было не мое дело: я хотела подействовать возвышающим образом на их умы – о том же, что они называли своим сердцем, я нимало не заботилась. И вот люди всех возможных сословий, возрастов, характеров принялись надоедать мне донельзя, и мне было досадно, что я не могла, подобно всякой другой честной девушке, запереться в своей комнате и тем избавить себя от множества лишних забот.

Мужчины большею частью выказывали себя с той же стороны, с какой я уже видела их у моей тетки, и на этот раз, вероятно, тоже возбудили бы во мне отвращение к себе, если бы их особенности и глупости не стали занимать меня. Так как я не могла их избегнуть и видела постоянно то на сцене, то в общественных местах, то у себя дома – то и решилась всех их наблюдать и высматривать, и брат мне усердно помогал в этом. И если вы представите, что начиная от вертлявого приказчика и важничающего купеческого сынка до ловкого и гибкого светского человека, смелого военного и не церемонящегося принца – все один за другим проходили мимо меня и каждый по-своему старался заводить со мною роман, то вы, конечно, извините меня за то, что я вообразила себе, будто хорошо ознакомилась со всею своею нацией.

И восторженный фантазер-студент, и смиренно-гордый, конфузящийся ученый, и нетвердо держащийся на ногах самодовольный каноник и чопорно внимательный деловой человек, и грубый провинциальный барон, и ласковый гладенький придворный, и молодой, сбившийся с пути священник, и бойкий изворотливый купец – все это суетилось около меня, и – клянусь небом! – мало было между ними таких, которые бы меня хоть сколько-нибудь могли занять, напротив того, мне было крайне досадно и скучно выслушивать от каждого из этих глупцов в отдельности те похвалы и одобрения, которые в массе мне нравились, которые я даже охотно принимала от толпы.

Между тем как я ожидала разумного одобрения моей игры, надеялась услышать от них похвалу автору, которого я высоко ставила, они говорили глупость за глупостью и указывали на пошлейшие пьесы, в которых им хотелось бы меня увидеть. Прислушиваясь к говору общества и думая встретить хоть что-нибудь благородное, умное, острое, редко находила я что-нибудь подобное. Какая-нибудь ошибка, обмолвка актера или провинциализм, нечаянно сорвавшийся у него, – вот что они подмечали как нечто важное и о чем пускались в нескончаемые рассуждения. Я наконец просто не знала, куда деваться: они считали себя слишком умными для того, чтобы мои рассуждения могли занимать их, и воображали, что удивительно занимают меня, когда болтают мне разные глупости. Я стала от души презирать всех их и презрение это невольно относить не к отдельным личностям, а к той целой нации, представителями которой они были. Вся она казалась мне такою неуклюжею, невоспитанною, недоученною, до такой степени лишенною уменья жить в обществе и вкуса. Часто говорила я: «Ни один германец, должно быть, не сумеет и пряжки на башмаке застегнуть, коли его не научит этому кто-нибудь из чужеземцев!»

Видите ли, как я была ослеплена, как несправедливо, ипохондрически смотрела на все. И чем долее это продолжалось, тем более усиливалось мое болезненное расположение. Я бы готова была на себя руки наложить, но бросилась в другую крайность: я вышла замуж, или, лучше сказать, позволила выдать себя замуж. Брату моему, снявшему театр, очень хотелось иметь помощника. Выбор его пал на одного молодого человека, который не был мне противен. Ему недоставало всех достоинств брата моего: живости, таланта, ума и подвижности, зато он обладал многими свойствами, которых нет в моем брате: любовью к порядку,