Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

принесла Вильгельму известие, что Филина уехала в ночь; в соседней комнате она очень аккуратно сложила все, что ему принадлежало. Он почувствовал ее отсутствие тотчас же, потому что потерял в ней верную сиделку и веселую собеседницу; в это время уж он успел отвыкнуть от одиночества.

Но вскоре Миньона успела ее заменить. С той поры, как легкомысленная красавица окружила больного своими дружескими заботами, малютка более и более удалялась от него и уединялась, но теперь, когда для нее снова открыто было поле действий, она внимательно и с любовью принялась за дело, ревностно стала ухаживать за ним и весело развлекать его.

Глава XI

Быстро приближался Вильгельм к выздоровлению и через несколько дней думал уже продолжать свое путешествие. Он уже не хотел более блуждать без цели, а, напротив того, хотел следовать отныне по строго обдуманному пути. Сначала хотелось ему посетить тех, которые оказали ему помощь в беде, и от души поблагодарить их, потом – поспешить к другу своему, директору труппы, дабы озаботиться о несчастной труппе, и вместе с тем посетить тех торговцев, адреса которых были у него, и покончить порученные ему дела. Он надеялся, что счастье и на будущее время, как прежде, не будет оставлять его и даст ему возможность возместить понесенную потерю и пополнить пустоту его кассы каким-нибудь счастливым оборотом.

Желание вновь увидеть свою спасительницу возрастало в нем с каждым днем. Чтобы определить свой дальнейший путь, он стал советоваться со священником, который обладал прекрасными географическими и статистическими сведениями и порядочным собранием книг и карт. Стали искать тот городок, который благородная фамилия избрала местопребыванием на время войны, стали собирать сведения о ней самой, но ни в какой географии, ни на какой карте не могли отыскать этот городок, а в родословных таблицах не было упоминания о подобной фамилии.

Вильгельма это обеспокоило, а когда он стал высказывать свое огорчение, арфист открыл ему, что по некоторым его соображениям егерь вследствие тех или других побуждений скрыл настоящее имя своих господ.

Вильгельм, представлявший уже себя вблизи красавицы, надеялся, что если послать на розыски арфиста, то он сумеет доставить ему какие-нибудь сведения о ней, но и эта надежда вскоре его обманула. Какие справки ни наводил старик, он все же не мог напасть ни на какой след. Около этого времени в окрестностях происходило много различных быстрых передвижений населения и непредвиденных переходов войск; никто и внимания не обратил на проезд этой компании. Вильгельмов посол, чтобы не быть принятым за еврейского шпиона, должен был вернуться к своему господину и другу без масличной ветви. Он отдал ему строгий отчет в том, как он пытался исполнить возложенное на него поручение, и старался удалить всякое подозрение в каком-нибудь упущении с его стороны. Он как мог старался утешить Вильгельма, обдумывал все, что слышал от егеря, и делал разные предположения, причем наконец обнаружилось одно обстоятельство, по которому он мог истолковать себе загадочный смысл некоторых слов прекрасной незнакомки.

Дело в том, что разбойничья шайка поджидала, как видно, вовсе не странствующую труппу, а проезда тех знатных господ, у которых, по основательному предположению разбойников, захвачено было с собою много денег и драгоценностей; о проезде этой компании, вероятно, было повещено им заранее. Никто не знал, кто были напавшие на труппу: волонтеры какого-нибудь отряда, мародеры или разбойники. Словом, по счастью для знатного и богатого каравана, бедные и незнатные прежде их прибыли на место, на котором их постигла участь, приготовлявшаяся вовсе не им. К этому-то обстоятельству и относились слова молодой дамы, которые Вильгельм отлично запомнил. Он очень был доволен и счастлив тем, что предусмотрительный гений назначил его жертвою, чтобы спасти совершеннейшую из смертных, но зато он просто в отчаянье приходил, потеряв надежду ее снова найти и снова увидеть, по крайней мере в настоящую минуту.

Еще более возбуждалось в нем это странное желание тем обстоятельством, что, как ему казалось, между прекрасною незнакомкой и графиней было какое-то сходство: они походили одна на другую, как походят сестры, из которых ни одну нельзя назвать ни старшею, ни младшею, потому что они кажутся близнецами.

С необычайным наслаждением вспоминал Вильгельм о милой графине – он даже слишком охотно возобновлял в своей памяти ее образ. Но благородная фигура прекрасной амазонки как бы заграждала ему это воспоминание, одно явление превращалось в другое, и он не в состоянии был надолго удержать ни одно из них.

Тем более был он поражен сходством их почерков! У него в портфеле сохранилась хорошенькая песенка, писанная рукою графини, а в плаще нашел он записочку, в которой с очень нежною заботливостью справлялись о здоровье какого-то дядюшки. Вильгельм был твердо уверен в том, что записочка эта была написана его спасительницею, что она во время пути была переслана ею в какой-нибудь гостинице из одной комнаты в другую и засунута дядей в карман плаща. Он стал сличать оба почерка, и если красивые буквы, написанные графиней, до этих пор очень ему нравились, то в подобном им, но более свободном почерке незнакомки находил он какую-то невыразимую гармонию. В записочке ничего не заключалось особенного, а между тем уже и самые буквы действовали на него так же, как несколько времени назад присутствие самой красавицы.

Он впал в мечтательную тоску, и как удивительно совпала с его душевным настроением песня, которую в эту минуту запели в два голоса с самым задушевным выражением Миньона и старый арфист:

Лишь тот, кто сам страдал,

Поймет мои страданья!

Ни в ком не находя

Любви и состраданья,

Я на небо смотрю

С молитвой упованья!

Ах, с тем, кому я мил,

Придет ли час свиданья?

Всю внутренность мою

Жжет пламень ожиданья…

Лишь тот, кто сам страдал,

Поймет мои страданья![36]

Глава XII

Добрый гений Вильгельма, ласково приманивая его вслед за собою, не выводил его, однако же, ни на какую дорогу, а только поддерживал и увеличивал то тревожное состояние, которое ощущал он. Тайный жар прошел в его жилы, в душу его попеременно закрадывались то ясные, то неясные образы и возбуждали в ней бесконечное стремление к чему-то. То хотелось ему вскочить на коня, то иметь крылья, и, чувствуя невозможность оставаться на месте, он все-таки спрашивал себя, куда же именно тянет его.

Нити судьбы