Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Я уж не раз ему дивился как суфлеру, – сказал Вильгельм.

– Да, я думаю, что другого такого помощника не найти, – сказал Серло. – Ни один из зрителей его никогда не слышит, а мы, на сцене, различаем каждый слог, произносимый им. Он как будто создал себе особенный орган для суфлированья и как добрый гений подшептывает нам внятно в затруднительном положении. Он чует, какую именно часть своей роли актер хорошо запомнил, и тотчас замечает, когда ему начинает изменять память. Случалось, что я роль едва успею прочесть, а между тем сыграю ее недурно, потому что он мне ее всю от слова до слова подскажет. Но только у него есть странности, при которых бы всякий другой суфлер был никуда не годен: он слишком много принимает участия в пьесе, и хотя в патетических местах не декламирует, но все же читает с особенным выражением. Этим он не раз меня сбивал с толку.

– Вот и меня тоже, – сказала Аврелия, – благодаря другой своей странности он однажды поставил в тупик в одном очень критическом месте.

– Как это могло случиться при его постоянной внимательности? – спросил Вильгельм.

– В некоторых местах пьесы, – отвечала Аврелия. – Он так бывает растроган, что плачет горчайшими слезами и на несколько мгновений решительно теряется, и случается это с ним не в так называемых чувствительных местах, а, если я могу так выразиться, в тех прекраснейших местах, в которых чистый дух поэта как бы смотрит из чистых открытых глаз, в таких местах, которые на нашего брата действуют только отрадно, а для многих остаются совсем незаметными.

– А отчего же он при такой нежной душе не выступит на сцену?

– Неприятный орган и угловатость движений лишают его возможности быть на сцене, а его ипохондрическая натура не допускает его наслаждаться и обществом, – сказал Серло. – Уж сколько я ни старался приучить его к себе – все напрасно! Читает он превосходно – как никто; никто не в состоянии так, как он, разграничить декламацию от аффектированного чтения.

– А! – воскликнул Вильгельм. – Нашел! Нашел! Счастливое открытие! Вот и есть у нас актер, который нам прочтет монолог о суровом Пирре.

– Нужно относиться к делу так страстно, как вы, чтобы всем пользоваться для своей цели, – заметил Серло.

– Да, правда, меня очень беспокоило, – сказал Вильгельм, – что это место у нас пропадет, и вся пьеса от этого значительно пострадала бы.

– Ну, это уж я понять не могу, – сказала Аврелия.

– А я думаю, что вы скоро со мною согласитесь, – сказал Вильгельм. – Шекспир вводит на сцену приезжих актеров с двоякой целью. Во-первых, актер, декламирующий с таким чувством отрывок о смерти Приама, производит сильное впечатление на самого принца. Он сильнее расшевеливает совесть молодого колеблющегося человека, и таким образом эта сцена служит прелюдией той, в которой маленькая пьеска производит такое потрясающее действие на короля. Гамлет чувствует себя пристыженным чувствительностью актера, который принимает такое большое участие в чужих и в вымышленных страданиях, и это побуждает его испытать именно тем же путем совесть своего отчима. Как великолепен монолог, которым заканчивается второй акт! Как мне приятно, что я могу его теперь прочесть!

«О, что я за негодяй, что я за низкий раб! Не ужасно ли, что этот актер простым созданием фантазии, простою мечтою страсти уже так сильно действует на душу свою, что от этого действия все лицо его изменяется? Слезы на глазах! Смущение во всей внешности! Дрожание в голосе! Все существо его проникнуто одним чувством! И все это из-за ничего – из-за Гекубы. Что ему Гекуба или он Гекубе, что из-за нее он должен плакать?»

– Если бы только нам удалось его заманить на сцену! – сказала Аврелия.

– Мы должны его ввести в это дело постепенно, – сказал Серло. – На репетициях он пусть читает это место, а мы скажем, что поджидаем актера, который должен играть эту роль, а там уж и посмотрим, как к нему подойти.

Сговорившись в этом, они перешли в разговоре своем к роли тени. Вильгельм не мог решиться предоставить роль живого короля педанту, а крикуну дать роль тени и предлагал лучше подождать, так как предстоял приезд нескольких новых актеров, и кому-нибудь из них можно было бы с большим успехом предоставить эту роль.

Можно представить, как был изумлен Вильгельм, когда в тот же вечер нашел на столе у себя следующее запечатанное письмо, написанное каким-то странным почерком и адресованное на его сценическое имя:

«Нам небезызвестно, что ты, о странный юноша, находишься в большом затруднении. Ты и людей-то не можешь найти для своего „Гамлета“, не то что духов. Но рвение твое заслуживает чуда. Чуда мы произвести не можем, но нечто необычайное должно случиться. Коли ты нам доверяешь, так тень явится в надлежащее время. Мужайся и не теряй присутствия духа! В ответе мы не нуждаемся, мы и без ответа узнаем о твоем решении».

С этой странной запиской он поспешил обратно к Серло, который ее перечел несколько раз и наконец с серьезной миной стал утверждать, что дело важное, надо хорошенько подумать, следует ли и можно ли на это решиться. Поговорили они еще много кое о чем. Аврелия молчала и посмеивалась, и когда через несколько дней опять разговор зашел о том же самом, она довольно ясно намекнула, что считает это шуткой Серло. Она просила Вильгельма, чтобы он не беспокоился более об этом и спокойно ожидал появления тени.

Серло был вообще в особенно веселом расположении духа: актеры, покидавшие сцену, употребляли в дело всевозможные усилия играть как можно лучше, чтобы публике было о чем пожалеть, когда их не будет более, а с другой стороны, он надеялся и на то, что появление новой труппы тоже возбудит в значительной степени любопытство посетителей театра.

Даже общение с Вильгельмом оказало на него некоторое влияние. Он начал больше прежнего говорить об искусстве, ведь он, в сущности, был все-таки немец, а эта нация любит себе отдавать отчет в том, что делает. Вильгельм записывал для себя некоторые из таких бесед, и мы, не желая так часто прерывать наш рассказ здесь, в другом месте сообщим эти драматургические этюды тем из наших читателей, которых это может интересовать.

Серло особенно был весел однажды вечером, когда ему пришлось говорить о роли Полония и о том, как он думал создать ее.

– Я обещаю, – сказал он, – на этот раз представить вам достойнейшего человека. Я премило сумею выставить где нужно спокойствие и уверенность, пустоту и