Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Глава X

Покончена была генеральная репетиция; длилась она ужасно долго. У Серло и Вильгельма все еще оставалось о чем похлопотать, потому что как ни долго производились приготовления, а все же некоторые весьма важные заказы оказались отложенными до последней минуты. Так, например, не готовы были портреты обоих королей, и сцена между Гамлетом и матерью, от которой ожидали огромного эффекта, выходила все еще очень бледною, так как в ней не участвовали ни дух отца, ни портрет его. Серло при этом случае шутил и говорил: «Вот будет штука-то, как тень не явится вовсе! Страже в самом деле придется сражаться с воздухом, и суфлеру нашему придется из-за кулис проговорить полтени!»

– Не будем спугивать нашего таинственного друга этим недоверием, – отвечал Вильгельм. – Он уж, верно, появится вовремя и удивит, конечно, нас точно так, как зрителей.

– Право, – воскликнул Серло, – я бы очень был рад, если бы можно было завтра же дать пьесу! С ней у нас гораздо более затруднений, чем я ожидал.

– Но уж, верно, никто на свете не будет так рад, как я, коли пьеса будет сыграна завтра, – заметила Филина, – хоть я очень мало беспокоюсь о своей роли. Ведь уж у меня наконец терпения не хватает все слушать толки об одном и том же, и толки такие, из которых все же ничего не выйдет более, как простое представление, которое, подобно сотням других, и забудется. Ради бога, не придавайте вы ему так много значения! Гости, встав из-за стола, всегда найдут что похулить в каждом блюде отдельно, а потом послушайте их толки об этом у себя дома, так им самим почти непонятно, как это они могли выдержать такое трудное испытание.

– Позвольте мне истолковать ваше сравнение в мою пользу, милое дитя, – заметил Вильгельм. – Подумайте-ка, сколько усилий должно быть совокупно употреблено природою и искусством, торговлею, промыслами и ремеслами, пока является возможность дать званый обед. Сколько лет нужно провести оленю в лесу, рыбе в реке или море, чтобы дорасти до возможности с достоинством явиться на нашем столе! И сколько еще сверх того хлопот и кухарке, и хозяйке! И с каким равнодушием после обеда выплескиваются труды отдаленнейших виноградарей, корабельщиков, погребщиков!.. А разве из-за этого всем этим людям, по-вашему, уж и не работать, не заготовлять, не доставлять никому ничего? Разве хозяин не должен все собрать и составить? Только потому, что всякое наслаждение в конце концов преходяще? Но никакое наслаждение не может быть названо преходящим, потому что впечатление, оставляемое им, никогда не проходит, и то, что делается со старанием, что достигается большими усилиями, сообщает зрителю тайную силу, о которой трудно сказать, насколько глубоко она действует.

– Мне все равно, – отвечала Филина. – Только вот я и теперь еще раз убеждаюсь в том, что мужчины постоянно противоречат себе. Вот вы тоже, с вашим совестливым старанием не слишком изуродовать великого автора, выпустили, однако, из пьесы лучшую мысль.

– Лучшую? – спросил Вильгельм.

– Конечно, лучшую, которою и сам Гамлет похваляется.

– Какая же это? – воскликнул Серло.

– Если бы был на вас парик, так я бы его с вас сняла, потому что вы, кажется, нуждаетесь в том, чтобы вам раскрыли разумение[46].

Стали отгадывать да так на этом и прекратился разговор. Потом все встали, потому что уж было поздно, хотели было уж расходиться. Между тем как все еще стояли в нерешительности, Филина запела песенку на очень хорошенький мотив:

Не тоску уединенья

Нам приносит мрак ночей —

Ночь дана для наслажденья,

Для бесед в кругу друзей.

И как жены пол прекрасный

Составляют меж людей,

Так и ночи сумрак страстный —

Часть благая жизни сей.

Если день нас огорчает,

Разве ночи нам не жаль?

Он блаженство разрушает

И несет одну печаль.

Но когда в ночную пору

Блещет ярко свет свечей,

Шуткам, песням, разговору

Нет конца среди друзей.

В миг, когда младой красавец,

Что бежит веселья днем,

В резвых играх меж красавиц

Веселится вечерком,

И когда при свете лунном

Свищет песню соловей

И мечтанья в сердце юном

Будит песнею своей —

Не с восторгом ли встречаем

Мы часов полночный бой?

Этот час, как все мы знаем,

Мир несет нам и покой.

Да, и ночь дана на радость!

Верьте, милые друзья:

Есть своя у ночи сладость

И у дня печаль своя.

Пропевши песню, Филина слегка поклонилась всем, а Серло громко начал ей аплодировать. Она выскочила за двери и убежала, смеясь; слышно было, как она, напевая, бежала с лестницы и как каблучки ее стучали по ступенькам.

Серло вышел в боковую комнату, а Аврелия еще на несколько минут осталась с Вильгельмом, который пожелал ей спокойной ночи, и сказала:

– Как она мне противна! До глубины души противна! До малейшей подробности! Я просто смотреть не могу на эти прямые, темные ресницы при белокурых волосах, которые так нравятся брату, а этот рубец на лбу придает ее лицу такой оттенок чего-то гадкого, низкого, что мне бы все хотелось быть от нее как можно дальше. Она не так давно в виде шутки рассказывала, что отец ей однажды в детстве пустил тарелкой в голову и этот шрам оставил ей на память. И лоб и глаза ее, действительно, так отмечены, что ее очень следует остерегаться.

Вильгельм ничего не отвечал, и Аврелия продолжала с еще большею досадою:

– Мне почти невозможно сказать ей хоть слово дружески вежливо – так я ее ненавижу, а между тем она такая прилипчивая. Мне бы так хотелось, чтобы мы от нее отделались! Да и вы тоже, мой друг, как-то особенно любезны с этим созданием, и ваше обращение с ней огорчает меня до глубины души. Вы с ней внимательны, даже почтительны, а она – ей-богу! – этого не заслуживает.

– Какова она ни есть, я ей все же многим обязан, – возразил Вильгельм. – Можно порицать ее поведение, но ее характеру следует отдать справедливость.

– Характеру! – воскликнула Аврелия. – Вы думаете, что у этакой твари есть характер? О, вы, мужчины, – узнаю вас в этом! Вы достойны таких женщин.

– Уж не подозреваете ли вы и меня,