Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

добрый дух или проклятый бес, что бы ты ни принес с собою – благоухания ли неба или испарения ада, каковы бы ни были – добры ли, злы ли – твои намеренья, но ты приходишь в таком почтенном образе, что я не могу заговорить с тобою. Я называю тебя: Гамлет, король, отец! О, отвечай же мне!»

Заметно было, что впечатление, произведенное этой сценой на публику, было очень сильно. Дух стал манить Гамлета к себе, принц пошел вслед за ним при самых громких заявлениях восторга со стороны публики.

Сцена переменилась, и когда они вдвоем подошли к отдаленнейшему концу ее, дух неожиданно остановился и обернулся. Гамлету вследствие этого пришлось стоять к нему очень близко. Вильгельм с особенным любопытством и нетерпением стал всматриваться в промежутки опущенного забрала, но мог рассмотреть только впалые глаза и правильный нос. Боязливо всматриваясь, стоял он перед тенью, когда же из-под забрала раздались первые звуки, когда благозвучный, хоть и несколько хриплый голос произнес слова: «Я – дух твоего отца», Вильгельм отступил в ужасе на несколько шагов, и ужас его отразился на публике. Голос всем показался знакомым, а Вильгельму почудилось в нем сходство с голосом его покойного отца. Эти странные ощущения и воспоминания, желание открыть, кто этот загадочный друг, опасение досадить ему докучным любопытством, наконец, даже и самое сценическое неудобство стоять в этом положении слишком близко от него – все это действовало на Вильгельма самым противоположным образом. Во время продолжительной речи привидения он так часто переходил с места на место, находился, по-видимому, в таком смущении и нерешительности, был так внимателен и так рассеян, что его игра всех изумила, точно так же как привидение на всех нагнало ужас. Тень говорила с чувством более глубокого негодования, чем скорби, но негодования духовного, медленного и беспредельного. То было недовольство великой души, отделившийся от всего земного и все же подвергнутой жестоким страданиям. Наконец дух опустился под пол, но очень странно: легкий, сероватый, прозрачный флер, словно дым поднялся из отверстия, прикрыл его собою и исчез вместе с ним.

Тут пришли друзья Гамлета и стали клясться на мече. И при этом старый крот[49] оказался и под землею настолько деятельным, что всюду, где бы они ни стояли, из-под самых ног их восклицал: «Клянитесь!» – и они поспешно переменяли свои места на сцене, словно земля горела у них под ногами. И на том месте, где они останавливались, появлялось из-под полу маленькое пламя, что еще более усиливало впечатление этой сцены на зрителей.

Затем пьеса безостановочно продолжалась своим чередом; все сошло с рук удачно. Публика выразила свое полнейшее удовольствие, и с каждым явлением все более и более ободрялись и оживлялись актеры.

Глава XII

Занавес опустился, и самое оживленное одобрение раздалось во всех концах и во всех углах залы. Четыре царственных трупа вскочили очень проворно на ноги и обнялись на радостях. Полоний и Офелия тоже вышли из своих могил и с величайшим удовольствием слушали, как публика неистово аплодировала Горацию, вышедшему на авансцену для объявления о представлении следующего дня. Публика и слышать не хотела ни о какой другой пьесе и шумно требовала только повторения сегодняшнего представления.

– Вот и наша взяла, – воскликнул Серло, – но зато уж сегодня вечером, пожалуйста, ни одного разумного слова более! Все дело в первом впечатлении. Нельзя претендовать на актера, если он при первых своих дебютах и осторожен, и поупрямится немного.

Пришел кассир и передал ему тяжелую кассу.

– Дебют наш недурен, – воскликнул он, – и впечатление, произведенное нами, послужит нам в пользу! Но где же обещанный ужин? Мы имеем право сегодня съесть его с аппетитом.

Уже заранее было условлено, что они все останутся в костюмах и устроят сами себе праздник; Вильгельм принял на себя заботы о помещении, а госпожа Мелина – об угощении.

Комната, в которой обыкновенно занимались малеваньем декораций, была на этот случай очищена, прибрана и уставлена маленькими декорациями так, что половина ее была обращена в сад, а другая походила на колоннаду. При вступлении в эту комнату все общество было ослеплено блеском множества свечей, которые сквозь дым благоуханнейших курений празднично и торжественно освещали превосходно украшенный и установленный множеством блюд стол. Все громко приветствовали это устройство и очень прилично уселись по местам; можно было подумать, что присутствуешь на пиршестве какого-нибудь царственного семейства в царстве духов. Вильгельм сидел между Аврелией и госпожой Мелина, Серло – между Филиной и Эльмирой; все были очень довольны и собой, и своими местами.

Оба театрала, которые тоже присутствовали на ужине, еще более увеличивали радость всего общества. Они и во время представления несколько раз приходили на сцену и не знали, как и выразить удовольствие свое собственное и публики, а за ужином уж дело дошло до частностей, и каждый щедро был награжден похвалами за свою игру. С невероятным оживлением выставляли на вид одно за другим достоинства игры и разные места пьесы. Очень хвалили суфлера, скромно сидевшего на конце стола, за его сурового Пирра, превозносили выше мер фехтование Гамлета и Лаэрта, печаль Офелии называли невыразимо возвышенною и прекрасною, о Полониевой игре даже и говорить не решались. Каждый присутствующий, таким образом, хвалил всех остальных и от них, в свою очередь, выслушивал похвалы себе.

Но и отсутствовавшее привидение тоже получило свою долю похвал и изумления. Оно проговорило всю роль свою очень верно и величаво, и всех в особенности изумляло то обстоятельство, что оно отлично знало обо всем, что происходило в труппе. Оно точь-в-точь походило на портрет короля, как будто художник с него именно и писал этот портрет, и друзья-театралы особенно выхваляли тот страшный момент, когда оно вышло из-под полу невдалеке от портрета и прошло мимо него: при этом действительность и обман так странно слились, что можно было в самом деле поверить королеве, когда та говорила, что она не видит одного из двух образов. Очень хвалили при этом случае госпожу Мелина за то, что она в этом месте пьесы пристально смотрела на портрет, между тем как Гамлет ей все указывал на привидение.

Стали справляться о том, как могла тень проникнуть в театр, и от режиссера узнали, что в театре была задняя дверка, всегда заставленная декорациями; нынче же, так как потребовался для представления готический зал, дверь эта не была заставлена ничем, и вот в эту-то дверь вошли две почти одинаково высокие фигуры в белых плащах и капюшонах да, верно, по