Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

в беседку, вдруг вырвал у ней из рук свечу и поджог солому. Потом он посадил Феликса на землю, со странными телодвижениями положил руки на голову ребенка и вынул нож, как бы собираясь принести его в жертву, но она подскочила и вырвала нож из рук, после чего стала кричать. Тогда один из домашних, спасавший вещи в сад, пришел было к ней на помощь, но среди суматохи ушел опять и оставил старика одного с ребенком.

Два-три дома были совершенно в огне. В сад никто не мог пройти из-за пожара в той беседке, которая служила ему входом. Вильгельм гораздо более тревожился о друзьях своих, нежели о вещах. Он не решался покинуть детей и должен был видеть, как бедствие все возрастало.

Несколько часов провел он в большой тревоге. Феликс заснул у него на коленях, Миньона лежала возле него и все держала его за руку. Наконец удалось кое-как остановить пламя. Погоревшие здания обрушились одно за другим. Приближалось утро, и дети стали зябнуть, и ему самому в его легком одеянии была почти невыносима утренняя роса. Он подошел с детьми к развалинам обрушившегося здания, и они очень тепло и хорошо приютились у груды пепла и углей.

На рассвете мало-помалу собрались все друзья и знакомые. Оказалось, что все целы и невредимы, и никто не потерпел слишком больших убытков, Вильгельмов сундук отыскался тоже, и Серло часам к десяти даже принялся уже за репетицию «Гамлета», по крайней мере тех сцен, в которых должны были участвовать новые актеры. Потом вышли у него еще кое-какие хлопоты с полицией. Духовенство требовало, чтобы после такого наказания, ниспосланного Богом, театр был на время закрыт, а Серло утверждал напротив, что постановка на сцену интересной пьесы теперь более, чем когда либо, кажется ему уместною, отчасти потому, что необходимо ободрить упавших духом, а отчасти и для того, чтобы вознаградить труппу за убытки, понесенные ею при пожаре. Мнение Серло взяло верх, и театр был полнехонек. Актеры играли с большим жаром и с еще большею оживленностью и страстностью, нежели в первый раз. И зрители тоже более были расположены к чрезвычайному, потому что чувства их были возбуждены страшною ночною сценою пожара, да и самая скука испорченного и беспорядочного дня, проведенного ими после этой ночи, сильно располагала их искать развлечения. Большею частью зрители были новые, привлеченные в театр слухами о пьесе, и потому для них сравнение этого представления с первым было невозможно. Крикун играл свою роль совершенно в духе неизвестного привидения, и педант тоже хорошо подлаживался под игру своего предшественника, притом же и его жалкий вид был ему очень кстати, так что Гамлет мог о нем сказать совершенно справедливо, что он, несмотря на свой пурпурный плащ с горностаевым воротником, все же «король, сшитый из тряпочек». Чуднее его, может быть, никому не удавалось сидеть на престоле, и хотя все актеры, а в особенности Филина, очень потешались над его новым саном, однако же он дал заметить, что граф, как большой знаток, при первой же встрече предсказал ему и это, и многое еще другое, но Филина его тотчас же осадила и объявила, что она когда-нибудь напудрит ему рукава, дабы он не забывал несчастной ночи в замке и вел себя как можно скромнее в своем королевском венце.

Глава XIV

После пожара все второпях переселились на первые попавшие квартиры, и потому вся труппа была очень разбросана по городу. Вильгельму понравилась беседка в саду, около которой провел он ночь во время пожара; он без труда добыл себе ключ от нее и поселился в ней, а так как Аврелии было очень тесно в их новом помещении, то он и должен был оставить Феликса у себя, а от Феликса не хотела отстать Миньона. Дети заняли хорошенькую комнату в верхнем этаже, а Вильгельм поместился в нижней. Дети заснули, но он все никак не мог успокоиться.

Рядом с веселым садиком, который был ярко освещен только что показавшеюся на небе луною, угрюмо возвышались печальные равнины, из которых все еще то тут, то там показывался дымок; воздух был приятен и ночь необыкновенна хороша. Филина при выходе из театра задела Вильгельма локтем и шепнула ему несколько слов, которых он, однако же, не понял. Он был смущен и раздосадован и сам не знал, чего ему следует ожидать и что делать. Филина несколько дней сряду избегала его и только в этот вечер опять подала ему какой-то знак. К сожалению, в пожаре сгорела та дверь, которую он не должен был замыкать на задвижку, да и туфельки тоже обратились в пепел. Как бы могла красавица пройти к нему в сад, если бы у нее явилось это намерение, он не знал. Он не желал с нею видеться, а между тем ему бы очень хотелось с нею объясниться.

Еще более сжималось у него сердце, когда он думал о судьбе, постигшей старого арфиста, которого никто не видал после пожара. Вильгельм боялся, что его при уборке найдут мертвым под развалинами. Он скрыл от всех свои подозрения насчет того, что старик был виновником пожара, так как он первый попался ему навстречу, идя с чердака, который уже горел, и отчаяние старика в беседке казалось следствием этого несчастного события. Однако же при расследовании, тотчас же произведенном полицией, оказалось, что пожар начался не в том доме, где они жили, а в третьем от него и оттуда уже распространился по крышам на остальные дома.

Вильгельм обдумывал все это, сидя в беседке, как вдруг услышал, что кто-то крадется по ближней дорожке. По грустной песне, которую вскоре запел приближавшийся, он тотчас же узнал арфиста. Песенка, которую ему не трудно было расслышать, заключала в себе утешение несчастного, который чувствует себя близким к безумию. К сожалению, Вильгельм мог запомнить из нее только последнюю строфу:

Возле двери, отдыхая,

Притаюсь я где-нибудь.

Хлеб подаст рука благая —

И пойду я снова в путь.

Всяк, сравнив себя со мною,

Скажет: «Счастлив жребий мой!»

И почтит меня слезою.

Не пойму слезы я той!

С этими словами он подошел к калитке сада, выходившей на отдаленную улицу. Найдя ее запертою, он хотел перелезть через стену по шпалернику, но Вильгельм удержал его и ласково заговорил с ним. Старик просил его отпереть калитку, потому что он хочет и должен бежать. Вильгельм поставил ему