Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Я не буду присутствовать ни при одном из подобных чтений, – сказала она. – Как хотите вы, чтобы я слушала и судила о пьесе, когда у меня от нее сердце разрывается? Я ненавижу от всей души французский язык.

– Как же это можно ненавидеть язык, которому мы обязаны большею частью нашего образования, – воскликнул Вильгельм, – и которому нам еще долго придется обязываться, пока наша жизнь не выльется в какую-нибудь определенную форму?

– Это не предрассудок, – возразила Аврелия. – Несчастное впечатление, ненавистное воспоминание о моем неверном друге – вот что меня заставило разлюбить этот прекрасный и выработанный язык. Как я его ненавижу – от всего сердца! Во время наших дружеских отношений он писал ко мне по-немецки, и каким сильным, задушевным, настоящим немецким языком! Когда же он задумал от меня отделаться, то начал писать по-французски, что прежде случалось с ним только в шутку. Я почувствовала и заметила, что это должно значить. То, что он мог бы сказать на своем родном языке не иначе, как покрасневши, то же самое мог он после даже написать по-французски. Чудесный это язык для посулов, недосказываний и лжи; это вероломный язык! Слава богу, что у нас нет на немецком языке слова для перевода французского perfide! Наше treulos – просто невинное дитя в сравнении с их словом perfide, что значит вероломный с наслаждением, с высокомерием, даже со злорадством. О да, можно завидовать выработке нации, которая умеет в одном слове выразить такие тонкие оттенки! Французский язык – именно язык света, достойный того, чтобы быть языком общим, чтобы все друг друга умели оболгать и обмануть! Его французские письма читались довольно легко. Они могли, пожалуй, показаться и теплыми, и даже страстными, но как, бывало, всмотришься в них поближе, так и окажутся они фразами, проклятыми фразами! Он заставил меня разлюбить не только самый язык и литературу, но даже и прекраснейшие, лучшие выражения благороднейших людей на этом языке. Вот почему меня и приводит в трепет каждое французское слово!

Таким-то образом она иногда по целым часам могла выказывать свое нерасположение и прерывать или расстраивать через это всякий разговор. Серло обыкновенно рано или поздно полагал предел ее разглагольствованиям какою-нибудь резкостью, но затο уж на весь тот вечер разговор бывал окончательно расстроен.

К сожалению, всегда случается на свете так, что все производимое стечением нескольких людей или обстоятельств не может долгое время оставаться целым и неизменным. Не трудно бывает и для каждой труппы, как для каждого царства, для каждого дружеского кружка, как и для каждой армии, определить тот момент, в который все они стояли на высшей степени своего совершенства, согласия, довольства и деятельности, однако же часто переменяется их личный состав, вступают новые члены, лица не соответствуют более обстоятельствам, обстоятельства – лицам, все изменяется, и то, что незадолго еще было связно и крепко, вдруг распадается на части. Так, например, можно было сказать, что труппа Серло некоторое время стояла на такой степени совершенства, какой когда-либо достигала любая из немецких трупп. Большая часть актеров были как нельзя более на своем месте, у них у всех работы было много, и все охотно делали то, что им следовало делать. Личные их отношения были весьма сносны, и каждый, по-видимому, много обещал для искусства, так как каждый делал первые шаги с жаром и весело. Вскоре, однако же, открылось, что часть актеров была все же автоматами, которые могли достигнуть только того, что достигалось без всякого участия чувства, да к тому же стали примешиваться и страсти, которые обыкновенно мешают всякому доброму начинанию и так легко разрозняют все то, что разумные и благомыслящие люди всеми силами стараются связывать.

Оказалось, что удаление Филины было не так незначительно, как можно было подумать сначала. Она чрезвычайно ловко умела занимать Серло и более или менее привлекать к себе других. Она с большим терпением выносила горячность Аврелии, и главным занятием для нее было льстить Вильгельму. Благодаря всему этому она была чем-то вроде связующего звена для всех, и скоро все почувствовали ее отсутствие.

Серло жить не мог без какой-нибудь любовной историйки. Эльмира, выросшая в короткое время и, можно даже сказать, очень похорошевшая, давно уже обратила на себя внимание его, и Филина была настолько умна, что, подметив эту страсть, стала ей благоприятствовать. «Не мешает, – говаривала она, – иногда и посводничать, ведь под старость ничего более не остается нам делать». Благодаря этому ей удалось настолько сблизить Серло с Эльмирой, что по отъезде ее они очень скоро сошлись окончательно, и маленький роман этот тем более интересовал их обоих, что они должны были тщательно скрывать его от старика, который на подобные проделки вовсе не расположен был смотреть как на шутку. Сестра Эльмиры была посвящена в их тайну и была с той заодно, и потому Серло должен был очень ухаживать за обеими девицами. Одним из величайших недостатков их была непомерная страсть к лакомствам – если хотите, даже несносная прожорливость, – и в этом отношении они вовсе не походили на Филину, которой много прелести придавало и то, что она словно только воздухом питалась, ела очень мало и, бывало, премило только губки мочила в пене бокала с шампанским.

И вот Серло из желания угодить своим красавицам должен был соединять завтрак свой с обедом и потом с обеда опять-таки, почти не переставая, есть до самого ужина. При этом Серло очень озабочен был приведением в исполнение некоего плана. Ему казалось, что он подметил нечто вроде склонности между Вильгельмом и Аврелией, и очень ему хотелось, чтобы склонность эта усилилась как можно более, а там он думал всю механическую часть театрального управления взвалить на Вильгельма и обратить его таким образом, как и первого своего зятя, в весьма полезное орудие. Он уже успел ему незаметно и мало-помалу сдать с рук на руки большую часть забот своих. Аврелия вела счеты по кассе, а Серло, как и прежде, зажил снова, как ему хотелось; однако же и тут встретилось одно условие, которое и ему, и сестре его было крепко не по сердцу.

У публики есть свой особый способ обращения с общественными деятелями, достоинства которых признаны: мало-помалу публика становится к ним равнодушною и дарит своим расположением гораздо менее замечательные, но зато недавно явившиеся таланты, от первых требует она почти невозможного, а в посредственностях ей все без исключения нравится.

Серло и Аврелия имели много случаев рассуждать об этом обстоятельстве. Новопоступившие в труппу актеры,