Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

практике есть такой случай в одном знатном и богатом супружестве, где мне до сих пор ничего не удалось сделать при всем моем искусстве. Случай этот почти относится к области вашей, любезнейший пастор, и этот молодой человек, конечно, никому не станет передавать то, что я расскажу. Во время отсутствия одного знатного господина в его домашнее платье переодели одного молодого человека, и не с слишком похвальною целью. Этим способом хотели провести его жену, и хоть мне рассказывали, что это была не более как шутка, однако же мне сдается, что тут крылось намерение сбить эту милую, любезную даму с пути истинного. Супруг ее неожиданно возвращается домой, входит в свою комнату, воображает, что видит там самого себя, – и с той минуты впадает в меланхолию, которая состоит в том, что он себя считает близким к смерти. Он предается в руки людей, которые стараются льстить его религиозному настроению, и я не вижу способа отклонить его от желания поступить вместе с супругою в гернгутерскую общину и таким образом лишить всех родственников – детей у них нет – большей части богатого наследства.

– Вместе с супругою? – порывисто воскликнул Вильгельм, которого сильно перепугал этот рассказ.

– И, к сожалению, – отвечал врач, который в возгласе Вильгельма видел только выражение человеколюбивого участия, – к сожалению, дамою этою овладела еще более глубокая скорбь, вследствие которой она тоже не прочь удалиться от света. Тот же самый молодой человек прощается с нею, и она так неосторожна, что не может перед ним скрыть зарождающуюся склонность свою к нему. Это придает ему смелости, он заключает ее в свои объятия и сильно придавливает к ее груди большой, усаженный бриллиантами портрет ее супруга; она ощущает от этого сильную боль, которая мало-помалу проходит, оставив сначала на прижатом месте небольшую красноту, а потом и никакого следа. Как человек я убежден, что ей более не в чем себя упрекать, как врач я уверен, что этот случай не может иметь для нее никаких дурных последствий, а между тем ее никак нельзя разуверить в том, что у нее на этом месте образовалось затвердение, и когда ее хотят убедить в противном посредством ощупывания, она утверждает, что совершенно случайно только в ту именно минуту будто и не чувствует боли. Она совершенно твердо убеждена в том, что эта болезнь ее должна будет окончиться раком в груди и таким образом и молодость, и миловидность ее в настоящее время совершенно потеряны и для нее, и для других.

– О, я несчастный! – воскликнул Вильгельм, ударяя себя в лоб, и выбежал из комнаты, а потом в поле. Он никогда еще не находился в подобном состоянии.

Врач и священник, крайне удивленные этим странным открытием, долго провозились с ним вечером, когда он вернулся домой и, подробно сознавшись перед ними во всем, стал горячо обвинять себя. Оба они приняли в нем большое участие, тем более что он вообще свое настоящее положение обрисовал им в самых мрачных красках, под влиянием расположения данной минуты.

На другое утро врач не заставил себя долго просить, когда Вильгельм позвал его с собою в город, чтобы вместе отправиться к Аврелии, которую он оставил в весьма ненадежном состоянии здоровья, и, если возможно, помочь ей.

Они и действительно нашли ее в худшем положении, нежели ожидали. У нее было опять нечто вроде перемежающейся лихорадки, которой было тем более трудно помочь, что больная по-своему поддерживала и усиливала ее припадки. Врач был представлен ей просто как гость и держал себя с ней очень умно и любезно. Разговор касался состояния ее духа и тела, и новый друг рассказывал о разных лицах, которые, несмотря на подобную же болезненность, доживали до глубокой старости; он говорил, впрочем, что в подобных случаях особенно вредное влияние оказывает умышленное возобновление страстного волнения. В особенности не скрывал он, что очень счастливыми оказывались именно те лица, которые при упорном болезненном состоянии способны были питать в себе истинно религиозное настроение. Он говорил все это очень скромно и как бы только исторически и при этом обещал доставить своим новым друзьям для прочтения очень интересную рукопись, которую получил от одной своей уже умершей приятельницы. «Рукопись эта мне чрезвычайно дорога, – сказал он, – и я вам доверяю самый оригинал. Только заглавие в ней написано моей рукой: „Признания прекрасной души“».

Относительно гигиенического и медицинского лечения несчастной, расстроенной Аврелии врач сообщил Вильгельму некоторые советы, обещал написать и, если возможно, лично явиться к ней еще раз.

Между тем в отсутствие Вильгельма приготовилась такая перемена, которой он и предполагать не мог. Во время своего режиссерства Вильгельм относился ко всему делу с некоторою свободою и щедростью, преимущественно обращал внимание на дело и в особенности богато и прилично снабжал театр декорациями, костюмами и всем необходимым для обстановки. Чтобы все охотнее занимались своим делом, он решался даже льстить личным интересам актеров там, где не действовали на них более благородные побуждения. Он тем более считал себя вправе поступать таким образом, что сам Серло никогда не заявлял претензий на экономию в театральном хозяйстве, любил слушать похвалы блеску своего театра и очень бывал доволен, когда Аврелия, занимавшаяся его домашним хозяйством, заявляла после покрытия всех расходов, что у них нет никаких долгов, и, мало того, даже находила средства уплачивать те долги, которые успевал наживать Серло благодаря своей необычайной щедрости по отношению к своим красавицам и другим склонностям.

Мелина, который между тем занимался гардеробною частью, успел присмотреться втихомолку к делу и при своем холодном и лукавом нраве во время отсутствия Вильгельма, когда в то же самое время и болезнь Аврелии стала усиливаться, сумел дать почувствовать Серло, что, собственно говоря, можно и более получать доходов с театра и значительно уменьшить расходы и либо откладывать копейку на черный день, либо употреблять ее по желанию на то, чтобы жизнь делать повеселее. Серло слушал его с удовольствием, и Мелина решился выступить со своим планом.

– Не смею утверждать, – сказал он, – чтобы кто-либо из актеров получал в настоящее время слишком большое жалованье. Все они люди предостойные, и всякий бы их охотно к себе принял, однако же по тем доходам, которые они нам доставляют, жалованье их все же слишком велико. Я бы предложил вам устроить оперу, а что касается драматических представлений, то я должен вам сказать, что вы одни способны вынести на плечах своих целую пьесу. Разве вы теперь не испытали сами, что ваши заслуги не оцениваются по достоинству? Ваших сподвижников