Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

По-французски училась я с большою охотою. Учитель мой был человек славный: он не был ни легкомысленным эмпириком, ни сухим грамматиком, он научно образовался и свет повидал. Одновременно с обучением языка он удовлетворял моей любознательности во многих других отношениях. Я очень его любила и всегда ожидала его прихода с биением сердца. Рисование давалось мне легко, и я бы в нем далеко пошла, если бы попался мне учитель с головою и познаниями, а у этого были только руки да навык.

Танцы сначала нравились мне менее всего: тело мое было слишком нервно – и я училась танцевать только для компании с сестрой. Однако же, когда нашему учителю вздумалось дать для всех учеников и учениц своих бал, склонность к этому упражнению оживилась во мне совсем иным родом.

Между многими мальчиками и девочками в особенности отличались двое сыновей гофмаршала, из которых младший был мне ровесником, другой – двумя годами старше, и оба ребенка были так хороши собой, что по общему голосу превосходили красотою всех детей, каких кому-либо случалось видеть. И я как только их увидела, так уж никого более и не стала замечать во всей толпе детей. С той самой минуты я стала обращать внимание на танцы, захотела танцевать хорошо. Не знаю, как оно случилось, что оба мальчика меня тоже стали отличать от всех других, но только с первых же минут знакомства мы очень сдружились, и маленькое увеселение еще кончиться не успело, а мы уж условились с ними о том, где бы нам поскорее свидеться. Это было для меня большою радостью! Но я пришла уже решительно в восторг, когда на другое утро они оба осведомились о моем здоровье и прислали мне по очень любезной записочке и по букету. Так, как я тогда чувствовала, не приходилось уж мне никогда впоследствии чувствовать! Любезности следовали за любезностями, записочки за записочками. Церкви и места прогулки с той минуты стали для нас местами свиданий, наши молодые знакомые постоянно приглашали нас к себе вместе, и мы были настолько хитры, что все умели скрыть от наших родителей и выказать им из всего ровно столько, сколько нам казалось нужным.

И вот у меня сразу явилось два поклонника. Я ни одному из них еще не отдавала предпочтения, они мне оба нравились, и нам было очень хорошо всем вместе. Вдруг старший очень заболел. Я сама уже много болела и сумела больного порадовать пересылкой ему разных доказательств внимания и лакомств, позволительных для больного, так что его родители обратили признательное внимание на мою заботливость и по просьбе милого своего сына пригласили меня к себе с моими сестрами, как только больной встал с постели. Та нежность, с какою он меня принял, была уже не ребяческою нежностью, и с того дня я уже решительно выбрала его. Он тотчас предупредил меня, чтобы я скрывала свои чувства от младшего брата, но уж пламени скрыть не было возможности, и ревность младшего брата дополнила наш роман: он с нами пускался на все проделки, со злорадством разрушал наше блаженство и тем самым увеличивал страсть, которую старался уничтожить.

Вот я и нашла себе наконец желаемую овечку, и эта страсть оказала на меня то же влияние, какое произвела прежде болезнь: я стихла и стала избегать всякой шумной радости. Я чувствовала себя растроганною и одинокою, и снова Бог стал единым поверенным моих тайн: я одна знала, с какою горячностью молилась за мальчика, который все продолжал болеть.

Как ни много было ребячества во всем этом, однако же оно содействовало развитию моего сердца. Мы должны были в это время ежедневно доставлять нашему французскому учителю вместо прежних переводов письма нашего собственного сочинения. Я под заглавием «Филлисы и Дамона» рассказала в них историю моей любви. Старик-учитель вскоре понял, в чем тут дело, и очень стал расхваливать мою работу, чтобы заставить меня откровенно высказаться. Я вследствие этого ободрилась, искренне и смело стала рассказывать до подробностей истину. Уж и не помню, в каком именно месте он однажды нашел повод сказать мне: «Как это мило, как естественно! Но только доброй Филлисе следует быть поосторожнее, ведь этак может дойти и до серьезного».

Меня досадовало то, что он не считал уже этого за серьезное, и я, обиженная, спросила его, что он понимает под серьезным? Он не заставил себе повторять вопрос и объяснился так ясно, что я едва могла скрыть свой ужас. Но так как тотчас после того у меня явилась досада на то, что он мог так думать, то я, оправившись, захотела оправдать свою красавицу и сказала, раскрасневшись до ушей: «Но, сударь мой, ведь Филлиса – честная девушка!»

Однако ж он был настолько зол, что поднял меня с моею честною героиней на смех и, когда мы с ним говорили по-французски, постоянно играл значением слова «honnête», придавая всевозможные значения честности Филлисы. Я чувствовала смешную сторону, и все это совсем сбивало меня с толку. Он, не желая пугать меня, перестал смеяться, но при случае возвращался к этому предмету. Маленькие пьески и историйки, которые я у него читала и переводила, часто давали ему возможность показать, каким слабым щитом служила так называемая добродетель, когда начинал предъявлять свои требования аффект. Я более уж не противоречила ему, но втайне огорчалась этим, и его замечания мне были в тягость.

Отношения мои к моему милому Дамону тоже мало-помалу расстраивались: проделки младшего его брата разрывали все наши связи. Вскоре после того оба прекрасные юноши умерли. Мне это было больно, но они были скоро позабыты.

А Филлиса между тем быстро возрастала, была совершенно здорова и начала мало-помалу знакомиться со светом. Наследный принц в это время женился и немного спустя после смерти своего отца вступил на престол. И двор, и весь город были в волнении. Любопытству моему теперь много было пищи. Давались балы, спектакли и т. п., и как ни старались нас удерживать от выездов наши родители, а все же я должна была являться при дворе, куда была представлена. Стечение иноземных гостей было велико, и общество очень оживленно. К нам в дом было также представлено несколько мужчин, а у дяди моего можно было встретить представителей всех наций.

Честный ментор мой продолжал по-прежнему скромно, но очень кстати предостерегать меня, и я втайне