Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Во время девятимесячной болезни моей, которую я переносила с большим терпением, положено было, как мне кажется, основание всему моему образу мыслей, так как уму моему даны были первые вспомогательные средства к самостоятельному развитию.

Я страдала и любила – вот в чем собственно состояла деятельность моего сердца. При сильнейшем кашле и изнуряющей лихорадке я была тиха и молчалива, как улитка, укрывшаяся в свою раковину. Как только я начинала чувствовать маленькое облегчение, у меня тотчас же проявлялось желание испытывать что-нибудь приятное, и так как все остальные удовольствия были мне запрещены, то я старалась вознаграждать себя услаждением зрения и слуха. Мне приносили разных кукол, всевозможные книжки с картинами, и кто хотел присесть ко мне на краешек кровати, тот должен был мне непременно что-нибудь рассказать.

Матушку мою я охотно слушала, когда она рассказывала мне библейскую историю, отец говорил мне о явлениях природы[51]. У него был славный кабинет – из него он приносил ко мне то одну, то другую полку, показывал мне вещи, стоявшие на них, и объяснял их подробно и серьезно. Сушеные растения и насекомые и кое-какие анатомические препараты, человеческая кожа, кости, мумии и т. п. одно за другим перебывали на постели больной, ту дичь, которую он подстреливал на охоте, всегда приносил он мне показать прежде, нежели их относили в кухню, а чтобы и владыке всего мира дать место в этом собрании, тетка моя рассказывала мне любовные истории и волшебные сказки. Все это принималось, и все пускало корни. Бывали у меня часы, когда я оживленно беседовала с невидимым существом; мне еще помнятся даже кое-какие стишки, которые я уже в то время диктовала моей матери.

Часто пересказывала я отцу то, чему от него научилась. Редко принимала я лекарство, не спросивши, где растут те травы, из которых оно сделано, какая у них наружность, как они называются. Но и рассказы тетки моей тоже падали не на каменистую почву. Я представляла себя в богатых платьях и встречалась в воображении с прекрасными принцами, которые не хотели и слышать о сне и покое прежде, нежели узнают, кто была неизвестная красавица. Точно такую же встречу с каким-то очаровательным маленьким ангелом я представляла до такой степени живо, что он почти как наяву являлся мне в свой белой одежде с золотыми крылышками.

По истечении года я опять несколько оправилась, но вся детская дикость у меня совершенно исчезла. Я уже не могла более играть в куклы – я стала искать существ, которые бы могли мне любовью отвечать на любовь. Меня очень забавляли собаки, кошки и всевозможные птицы, которых мой отец воспитывал у себя множество, но я не знаю, что я дала бы за возможность обладать существом, игравшим очень важную роль в одной из сказок моей тетушки! То была овечка, которая была найдена и воспитана крестьянской девочкой в лесу, а в образе этого милого животного скрывался не кто иной, как заколдованный принц, который, наконец, опять проявился прекрасным юношей и в награду своей благодетельнице женился на ней. Вот такую-то овечку мне бы очень хотелось иметь тогда.

Однако же она не находилась, и так как все около меня шло своим естественным чередом, то и надежда на обладание таким сокровищем должна была мало-помалу пройти у меня. Я, впрочем, утешала себя тем, что читала книжки, в которых были описаны чудесные происшествия. Из всех подобных историй более всего нравились мне рассказы о немецком геркулесе-христианине[52]; нравоучительная любовная история вполне соответствовала моему умственному настроению. Когда с его Валиской случалось что-нибудь – а с ней случались всевозможные ужасы, – то он сначала бывало помолится, прежде нежели подать ей помощь, и все молитвы его дословно приведены были в книге. Как мне это нравилось! Мое влечение к невидимому, которое я хотя и неясно, но постоянно ощущала, еще более усиливалось от подобного чтения, и я приходила к той мысли, что могу довериться только Богу.

Подрастая, после того я читала всякую всячину и все вперемешку, но «Римская Октавия»[53] нравилась мне более всего: гонения на первых христиан, облеченные в форму романа, возбуждали во мне сильнейший интерес.

Однако же матушку мою стало беспокоить мое постоянное чтение; батюшка из желания угодить ей один день брал у меня книги из рук, а на другой день снова возвращал их мне. Мать моя, однако же, была настолько умна, что вскоре должна была заметить, что тут ничего не поделаешь, и стала требовать от меня только, чтобы я и Библию читала так же ревностно, как и другие книги. Я и в этом не заставила себя принуждать и с большим интересом принялась за чтение Священного Писания. При этом матушка моя очень заботилась о том, чтобы никакие соблазнительные книги не попадались мне в руки, да я бы и сама не взяла никакого постыдного сочинения, потому что и все мои принцы и принцессы были чрезвычайно добродетельны, и я понимала естественную историю рода человеческого более, нежели выказывала, и научилась ей преимущественно из Библии. Затруднительные для понимания места я обыкновенно сравнивала с тем, что передо мною говорилось и происходило, и почти всегда удачно доходила до истины благодаря моей любознательности и соображению. Если бы я слышала в то время о ведьмах, то мне бы показалось нужным ознакомиться и с чародейством.

Этой-то любознательности и заботам моей матери была я обязана тем, что при сильнейшем влечении к книгам я научилась и поваренному искусству, но производилось это очень интересно. Для меня сущим праздником было взрезать поросенка или курицу. Я приносила отцу их внутренности, и он о них толковал со мною, как с молодым студентом, и часто с самою искреннею радостью называл меня своим неудавшимся сыном.

Так миновал и двенадцатый год. Меня стали учить французскому языку, танцеванию и рисованию и закону Божьему. При этих последних уроках пробудились у меня многие ощущения и мысли, но ничего не произведено было ими такого, что повлияло бы на мое тогдашнее нравственное состояние. Я охотно слушала, когда говорили мне о Боге, я гордилась тем, что могу о Нем говорить лучше, нежели кто-либо другой из сверстников моих, я со страстью принялась за чтение книг, которые давали мне возможность болтать о религии, но мне никогда в голову не приходило подумать о себе, о том, какова