Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Оставьте ее, пожалуйста, – сказал он, когда нашел сестру изнеможенною на кресле в кругу других актеров. – Она вскоре, пожалуй, и совсем нагая выйдет на сцену и вот тогда-то добьется настоящего одобрения.

– Неблагодарный, – воскликнула она, – бесчеловечный! Да, меня точно вскоре понесут совсем нагую туда, куда уже не долетает ничье одобрение.

С этими словами она вскочила со своего места и бросилась к двери. Девушка опоздала принести ей плащ, носилки ее также не поспели вовремя; а между тем на дворе было сыро после дождя и дул резкий ветер. Напрасно ее уговаривали, видя, что она очень разгорячена, – она нарочно медленно пошла домой и все хвалила прохладу, которую, по-видимому, вдыхала в себя с особенным наслаждением. Едва пришла она домой, как уже от охриплости едва-едва могла выговорить слово, однако же она никому не созналась в том, что чувствует полнейшее онемение в затылке и во всей спине. Вскоре оказалось у нее нечто вроде поражения языка, так что она стала заговариваться. Ее уложили в постель. Медицинские пособия действовали на одну сторону ее болезни, между тем как другая усиливалась; лихорадка была очень сильна, и положение становилось опасно.

На другое утро выдался у нее спокойный часок. Она велела позвать к себе Вильгельма и передала ему письмо.

– Этот листок, – сказала она, – давно уже ожидает настоящей минуты. Я чувствую, что вскоре настанет мой конец. Обещайте мне, что передадите его сами и что в немногих словах в отмщение неверному опишете ему мои страдания! Он не бесчувствен – и по крайней мере пусть смерть моя, хоть на мгновение, больно отзовется в его сердце.

Вильгельм взял письмо, стараясь, однако же, и утешить ее, и удалить от нее мысль о смерти.

– Нет, – возразила она, – не отнимайте у меня ближайшей надежды! Я давно ждала смерти и встречу ее с отверстыми объятиями.

Вскоре после того принесли от доктора обещанную им рукопись. Она просила Вильгельма прочесть ей оттуда кое-что, и читатель, ознакомившись со следующею книгою, лучше всего поймет, какое влияние должно было оказать это чтение на Аврелию. Пылкая и непреклонная от природы, она вдруг смягчилась. Она взяла обратно у Вильгельма свое письмо и написала другое, по-видимому, под влиянием очень кроткого настроения; она также просила Вильгельма, чтобы он утешил ее друга, если известие о ее смерти опечалит его, и уверил его, что она ему простила и желает всякого счастья.

С этой поры она притихла и, по-видимому, была занята лишь немногими мыслями, которые старалась усвоить себе из рукописи, заставляя Вильгельма читать из нее от времени до времени. Силы ее убывали незаметно, и Вильгельм, придя к ней однажды утром, неожиданно нашел ее мертвою.

Привыкнув к ней и притом научившись уважать ее, он сильно почувствовал ее потерю. Она была единственным лицом, искренне желавшим ему добра, и он, конечно, не мог не заметить охлаждения к нему Серло за последнее время. Вот почему он и поспешил исполнением возложенного на него поручения и пожелал уехать на некоторое время. Этот отъезд был особенно приятен Мелина, тем более что он благодаря своей обширной корреспонденции тотчас вошел в сношения с какими-то певцом и певицей, которые временно должны были подготовлять публику небольшими интермедиями к будущей опере. Таким способом утрата Аврелии и удаление Вильгельма должны были на первое время сделаться менее чувствительными, а друг наш был доволен всем, что могло облегчить ему возможность отпуска на несколько недель.

Он почему-то придавал особенную важность возложенному на него поручению. Смерть подруги глубоко его тронула, и так как она на глазах его так рано сошла со сцены жизни, то он весьма естественно должен был почувствовать себя враждебно настроенным против того, кто сократил эту жизнь и в это краткое существование внес так много страдания.

Несмотря на последние мягкие слова умирающей, он все же вознамерился при передаче письма произнести строгий приговор над неверным другом, и так как он не хотел довериться случайному настроению, то и стал обдумывать речь, которая в окончательной отделке оказалась более патетическою, чем следовало. Вполне убедившись, однако, в том, что она годится в дело, он выучил ее наизусть и стал готовиться к отъезду. Миньона присутствовала при укладывании и спросила его, куда он поедет, на юг или на север, а когда услыхала, что на север, то сказала: «Ну! Так я тебя здесь подожду». Она попросила отдать ей ниточку бус, принадлежавших Марьянне, и он не мог в этом отказать милому ребенку; платочек Марьянны давно уже находился у нее. Затο она сунула ему в чемодан покрывало привидения, хоть он и уверял ее, что ему вовсе не нужен этот флер.

Мелина принялся за режиссерство, а жена его обещала заботиться не меньше матери о детях, с которыми Вильгельм расставался очень неохотно. Феликс был очень весел при расставании, и когда его спросили, что ему привезти, то он сказал: «Послушай! Привези мне отца!» Миньона взяла отъезжающего за руку, поднялась на цыпочки и, целуя его в губы искренне, но без нежности, сказала: «Мейстер! Не забывай нас и возвращайся скорее!»

Итак, мы оставляем друга нашего среди тысячи мыслей и ощущений в самом начале его путешествия и здесь, в заключение, сообщим еще небольшое стихотворение, которое Миньона несколько раз рецитировала с большим выражением и о котором мы не могли упомянуть ранее, потому что внимание наше было отвлечено таким множеством странных событий:

О, не проси меня открыться!

Нет, тайну я хранить должна.

Во всем бы рада я излиться,

Но я молчать осуждена.

Но мрак ночной царить всегда не может:

Придет пора – и солнце заблестит

И – рано ль, поздно ль – путь себе проложит

Поток, что в недрах мрачных гор сокрыт.

О! Как в объятьях друга сладко б было

Душе излиться в жалобах на рок!

Но клятвой я уста себе закрыла —

И может снять ту клятву только Бог.

Книга шестая

Признания прекрасной души

До восьмилетнего возраста была я очень здоровым ребенком, но об этом времени так же мало помню, как о своем рождении. В начале восьмого года со мною вдруг сделалось кровохарканье, и с этой минуты душа моя внезапно проснулась к ощущениям, и я стала