Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

на вид, что он может, пожалуй, выйти из сада, но никак не из города, потому что, поступив таким образом, навлечет на себя подозрение. Но его слова были напрасны: старик настаивал на своем. Вильгельм, однако же, не уступил ему и почти силою заставил его войти с собою вместе в беседку, заперся с ним, и между ними произошел чрезвычайно странный разговор, о котором мы, впрочем, умолчим, чтобы не докучать читателям бессвязными идеями и болезненными ощущениями старика.

Глава XV

Из большого затруднения, в котором находился Вильгельм, решительно не знавший, что делать с несчастным стариком, выказывавшим явные признаки умопомешательства, в это же утро вывел его Лаэрт. Ему, по старой привычке все продолжавшему по целым дням слоняться повсюду, случилось увидеть в кофейне человека, который недавно еще страдал сильнейшими припадками меланхолии. Его тогда отдавали к одному сельскому священнику, который специально занимался уходом за подобными людьми, и на этот раз его попечения принесли пользу. Священник этот находился еще в городе, и семейство вылеченного оказывало ему величайшее внимание и почтение.

Вильгельм тотчас поспешил отыскать этого человека, сообщил ему о старике и сговорился с ним насчет него. Под разными предлогами арфиста успели сдать ему на руки. Расставанье было очень тяжело для Вильгельма, и он мог перенести его только потому, что надеялся увидеть старика исцеленным: так сильна была в нем привычка к этому человеку и к его умным, задушевным песням. Арфа его тоже сгорела в пожаре; отыскали другую и дали ему с собой в дорогу.

Маленький гардероб Миньоны тоже сгорел, и когда ей собирались снова шить платье, Аврелия предложила одеть ее наконец девочкой.

– Ни за что! – закричала Миньона и стала горячо настаивать на том, чтобы ее одели по-прежнему, в чем ей и должны были уступить.

Между тем труппе некогда было раздумывать: представления шли своим чередом.

Вильгельм часто прислушивался к тому, что говорилось в публике, и редко случалось ему услышать что-нибудь утешительное, а чаще такое, что его огорчало или печалило. Так, например, тотчас после первого представления «Гамлета» один молодой человек рассказывал с большим одушевлением, как он в тот вечер приятно провел время в театре. Вильгельм стал прислушиваться и к большому стыду для себя узнал, что этот юноша назло сидевшим позади него зрителям не снял шляпы в театре и упорно продержал ее на голове до самого конца пьесы и теперь вспоминал об этом геройском поступке с величайшим удовольствием. Другой уверял, что Вильгельм отлично сыграл роль Лаэрта, а тем актером, который Гамлета играл, нельзя быть вполне довольным. Смешать, пожалуй, было и действительно нетрудно, так как между Вильгельмом и Лаэртом было некоторое, впрочем весьма отдаленное, сходство. Третий чрезвычайно восхвалял его игру, особенно в сцене с матерью, и только о том сожалел, что именно в этом патетическом месте его игры у него показалась из-под камзола белая тесьма, чем чрезвычайно будто бы нарушалась иллюзия.

Между тем внутри самой труппы происходили постоянно разные перемены. Филина после ночи пожара не выказывала Вильгельму ни малейшего признака сближения. Она, казалось, даже нарочно наняла отдаленную квартиру, водила компанию с Эльмирой и реже стала бывать у Серло, чем Аврелия была очень довольна. Серло, который все еще был к ней неравнодушен, посещал ее изредка, особенно потому, что всегда рассчитывал застать там Эльмиру, и однажды вечером пошел вместе с Вильгельмом. Они оба были крайне удивлены, когда при самом вступлении в квартиру увидели Филину во второй комнате в объятиях молодого офицера в красном мундире и белых брюках; лицо его они не успели рассмотреть, так как оно обращено было в противоположную сторону. Филина вышла навстречу друзьям своим в первую комнату и заперла дверь в соседнюю.

– Вы застаете меня среди очень странного приключения! – воскликнула она.

– Странного в этом нет ничего, – сказал Серло. – Покажите нам вашего юного прекрасного друга, которому можно позавидовать. Вы и без того ведь уж так выдрессировали нас, что мы никак не смеем быть ревнивыми.

– Я должна вас еще на некоторое время оставить в этом подозрении, – сказала, подшучивая, Филина, – однако же могу вас уверить, что этот офицер не кто иной, как моя подруга, которая хочет несколько дней провести у меня инкогнито. Вы вскоре узнаете судьбу ее да, может быть, познакомитесь даже и лично с этой интересной девушкой, и, вероятно, тогда мне придется быть как можно более любезной и предупредительной с вами, потому что я боюсь, как бы вы из-за этой новой знакомки не забыли меня, вашей старой приятельницы!

Вильгельм стоял на месте как вкопанный: с первой же минуты красный мундир офицера напомнил ему об одном из любимейших костюмов Марьянны, да к тому же и осанка была ее, и белокурые волосы тоже, только ростом казался этот офицерик повыше.

– Ради самого неба, – воскликнул он, – сообщите нам побольше подробностей о вашей подруге, покажите нам эту переодетую девушку! Ведь нам же теперь тайна эта все равно известна. Мы обещаем вам, мы готовы даже поклясться, что сохраним ее, но только дайте нам взглянуть на эту девушку!

– О, как у него загорелось! – воскликнула Филина. – Потише, побольше терпения! Сегодня из этого ничего не выйдет.

– Ну по крайней мере фамилию ее нам скажите.

– Хороша была бы тогда эта тайна, – отвечала Филина.

– Ну хоть только одно имя ее!

– Хорошо, если вы его угадаете, а угадывать вы можете не более трех раз. Не угадаете – так уж потом хоть весь календарь переберите, не скажу.

– Хорошо, – сказал Вильгельм. – Так Цецилия?

– И не бывало Цецелии!

– Генриэтта?

– Ничуть не бывало! Ну смотрите, вашему любопытству придется пойти соснуть.

Вильгельм призадумался и вздрогнул. Он хотел открыть рот, но язык не повиновался ему.

– Марьянна? – наконец проговорил он, запинаясь. – Марьянна?

– Браво! – воскликнула Филина. – Угадал! – И по своей всегдашней привычке повернулась на каблуках.

Вильгельм не мог произнести ни одного слова, а Серло, не замечавший его душевного состояния, все продолжал настаивать, чтобы Филина отперла дверь в соседнюю комнату.

И как же они оба были изумлены, когда Вильгельм вдруг резко прервал их шутки, бросился к ногам Филины и стал просить и умолять ее с выражением самой пламенной страсти.

– Дайте мне на нее взглянуть! – восклицал он. – Она моя! Это моя Марьянна! Она, по которой я всю жизнь мою томился, та, которая и до сих пор для меня дороже всех женщин на свете! Но крайней мере ступайте к ней, скажите ей, что я здесь, что здесь тот, который с нею соединил свою первую