Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

и строгой осанкой и посмотрела ему в глаза так серьезно, что он не мог вынести ее взгляда: она не заигрывала с ним, как прежде, когда, бывало, хватала его за руку, целовала в рот, в щеку, в плечо, – она молча и пришла, и ушла, прибравши его вещи.

Пришло время, назначенное для считки. Собрались, и все были не в духе от вчерашнего празднества. Вильгельм старался всеми силами не дать заметить своего взволнованного состояния, чтоб сразу не стать в противоречие со своими основными правилами, которые он так усердно проповедовал. Его большая опытность очень помогла ему, ибо опытность и привычка в каждом искусстве должны пополнить те пробелы, которые оставляют так часто гений и прихоть человека.

При этом случае, однако же, подтвердилась справедливость замечания, что не следует начинать празднованием никакого дела, никакого занятия, которое должно долго продлиться, сделаться нашим призванием, нашим ремеслом. Праздновать следует только счастливое окончание дела: все церемонии в начале истощают охоту и силы, производящие стремление и необходимые для поддержки продолжительного труда. Между всеми празднествами самое неуместное свадьба: ее больше, чем что бы то ни было другое, следовало бы праздновать тихо, смиренно и с надеждой.

Так тянулся весь этот день, и Вильгельму ни один еще не казался таким будничным. Вечером вместо обычных бесед все стали зевать; интерес «Гамлета» был исчерпан, и все находили даже неловким повторить представление его на следующий день. Вильгельм показал всем покрывало привидения; из надписи заключили, что оно никогда более не вернется. Серло в особенности отстаивал это мнение: он, по-видимому, был очень хорошо знаком со всеми намерениями странного привидения, зато нельзя было истолковать слов: «беги, юноша, беги!» Как мог Серло быть заодно с кем-нибудь таким, кто, по-видимому, намеревался удалить лучшего актера его труппы?

Оказалось необходимым дать роль тени крикуну, а короля – педанту. Оба объявили, что эти роли им уже известны, и неудивительно, потому что при множестве репетиций и после обширных рассуждений обо всей пьесе все так успели с нею ознакомиться, что каждый мог брать на себя любую роль. Однако же кое-что наскоро прорепетировали, и, когда уже поздно потом стали расходиться, Филина при прощанье шепнула тихонько Вильгельму: «Я должна взять у тебя свои туфли. Ведь ты не замкнешь дверей на задвижку?» Эти слова, когда пришел он к себе в комнату и вспомнил о них, привели его в порядочное смущение: они утверждали его в том предположении, что в прошлую ночь приходила к нему Филина, и мы тоже вынуждены согласиться с ним, тем более что нам неизвестны причины, которые заставляли его в этом сомневаться и внушали ему другое, странное подозрение. Он стал ходить в беспокойстве по комнате и действительно позабыл среди своих размышлений запереть дверь на задвижку.

Вдруг в комнату ворвалась Миньона, схватила его за руку и закричала: «Мейстер! Спасай дом! Горим!» Вильгельм выскочил за двери, и густые клубы дыма повалили ему навстречу с верхней лестницы. По улице уже слышны были крики, призывавшие на помощь, а старый арфист, держа в руках свою арфу, сходил с лестницы, задыхаясь от дыма. Аврелия быстро выбежала из своей комнаты и бросила маленького Феликса в объятия Вильгельма. «Спасайте ребенка! – закричала она. – Мы управимся с остальным».

Вильгельм, которому опасность казалась еще не слишком велика, подумал сначала о том, чтобы добраться до причины пожара и тем, быть может, пресечь его в самом начале. Он отдал ребенка старику и велел ему поспешить вниз по каменной витой лестнице и потом через небольшую беседку пройти с детьми в сад и там ожидать на просторе. Миньона взяла в руки свечу, чтобы посветить ему. Затем Вильгельм попросил Аврелию, чтобы она тем же путем спасала свои вещи. Он сам сквозь дым пробился наверх, но совершенно напрасно подвергал себя опасности. Пламя, казалось, перекинулось с соседнего дома, и стропила крыши, а также маленькая деревянная лесенка уже горели. Другие, также прибежавшие на помощь, не менее Вильгельма страдали от жару и удушающего дыму. Однако же он их ободрял и требовал воды, он умолял их уступать пламени только шаг за шагом. В это время прибежала наверх Миньона и закричала: «Мейстер, спасай своего Феликса! Старик с ума сошел: он его убьет!» Вильгельм без памяти бросился вниз по лестнице, а Миньона побежала за ним по пятам.

На последних ступенях лестницы, которые вели уже в беседку, Вильгельм остановился в ужасе. Большие вязанки соломы и хворосту, сваленные в ней, горели ярким пламенем, Феликс лежал на земле и кричал, старик, опустив голову на грудь, стоял в стороне у стены. «Что это ты делаешь, несчастный!» – воскликнул Вильгельм. Старик молчал. Миньона подняла Феликса и с трудом протащила мальчика в сад, между тем как Вильгельм старался разбросать и погасить огонь, но через это только усиливал его. Наконец и ему тоже, с опаленными бровями и волосами, пришлось бежать в сад, насильно увлекая вслед за собою старика, который тоже опалил себе бороду.

Вильгельм тотчас же поспешил отыскать в саду детей. Он нашел их на пороге отдаленной беседочки, и Миньона всеми силами старалась успокоить маленького Феликса. Вильгельм взял его к себе на колени, расспрашивал его, ощупывал и никакого толку не мог добиться от обоих детей.

Между тем пламя успело охватить многие дома и освещало большое пространство. Вильгельм осмотрел ребенка при багровом свете пожара; он не заметил на нем ни крови, ни раны, ни даже царапины. Он ощупал его со всех сторон, и ребенок не жаловался нисколько на боль, напротив того, успокаивался мало-помалу, наконец стал с удивлением смотреть на пламя пожара, и его даже забавляли горевшие перед ним подряд, как иллюминация, крыши домов со всеми их балками и стропилами.

Вильгельму и в голову не пришло подумать о своем платье и обо всем том, что ему приходилось утратить в пожаре: он глубоко чувствовал, как дороги и милы были ему эти два существа, которых он избавил от такой большой опасности. С особенным, новым для него чувством прижал он маленького Феликса к сердцу и хотел было также радостно и нежно обнять и Миньону, но та деликатно уклонилась и взяла его руку.

– Мейстер, – сказала она (никогда еще до этого вечера она его так не называла: сначала звала она его обыкновенно «господин», а потом – «отец»), – Мейстер, мы избавились от большой опасности: твой Феликс был на волосок от смерти.

После многих опросов и расспросов удалось наконец Вильгельму узнать, что старый арфист, придя с ней и Феликсом