Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Ну ладно, ладно! – сказала Аврелия. – Теперь поздно, и мы не будем спорить. Все вы на один образец! Спокойной ночи, друг, спокойной ночи, моя райская птичка!

Вильгельм спросил, каким путем приобрел он этот почетный титул.

– В другой раз растолкую, – отвечала Аврелия, – в другой раз! Говорят, будто у них ножек нет, будто они все только носятся по воздуху и питаются одним эфиром. Но это, – продолжала она, – сказка, поэтический вымысел. Спокойной ночи! Желаю вам увидеть во сне что-нибудь прекрасное, коли посчастливится!

Она ушла в свою комнату, и Вильгельм остался один; он поспешил в свою.

С досадой ходил он по комнате взад и вперед. Шутливый, но решительный тон Аврелии оскорбил его: он глубоко чувствовал, как она была несправедлива. С Филиной он не мог быть груб или неласков, от нее он ничего не видал дурного, да притом же и так далек был от всякого увлечения ею, что мог смотреть на себя очень гордо и самостоятельно.

Уж он собирался раздеваться и хотел было, подойдя к постели, откинуть занавески, как вдруг, к величайшему своему изумлению, увидел перед кроватью пару женских туфель – одна стояла на каблуке, другая лежала на боку. То были туфли Филины, слишком хорошо ему известные. Ему показалось даже, что и в занавесках заметен какой-то беспорядок, что даже они шевелятся. Он остановился и смотрел удивленными глазами.

Какое-то новое волнение – чувство, которое он принял за досаду, – захватило у него дыхание. Оправившись немного, он спокойно воскликнул:

– Вставайте, Филина! Что это значит? В уме ли вы и как вы себя держите? Или вы хотите завтра сделаться сказкой всего дома?

Ни малейшего движения.

– Я не шучу, – продолжал он. – Эти шалости со мною неуместны.

Ни звука, ни движения.

Наконец он решительно и сердито направился к постели и отдернул занавески.

– Вставайте же, – закричал он, – если не хотите, чтобы я ушел на нынешнюю ночь из своей комнаты!

Но, к большому удивлению его, постель была пуста, подушки и простыни очевидно никем не тронуты. Он стал озираться кругом, искать, высматривать всюду, но и следа плутовки нигде не было. Ни за кроватью, ни за печкой, ни за шкафом никого и ничего не оказалось, а он все искал да искал, и какой-нибудь коварный посторонний свидетель мог бы даже, пожалуй, подумать, что он ищет для того, чтобы найти.

Так сон и прошел у него. Он поставил туфли на стол, стал расхаживать взад и вперед по комнате, останавливался по временам у стола, и лукавый дух, наблюдавший за ним в эти минуты, утверждает, что он большую часть ночи был занят милыми башмачками, рассматривал их с большим интересом, брал в руки, играл ими и только уж под утро, не раздеваясь, кинулся на постель, где и заснул среди самых странных грез.

И он действительно все еще спал, когда вошел к нему в комнату Серло и закричал:

– Да где вы это? Неужто еще в постели? Быть не может! А я вас в театре искал, где еще так много осталось нам сделать.

Глава XI

Время до и после полудня промчалось быстро. Зала была уже полна, когда Вильгельм отправился одеваться. Он не мог надеть на себя маски[47] удобно, как надевал ее, примеряя; теперь он оделся на скорую руку, чтобы других не задерживать. Когда он вышел к дамам, в сборную комнату, они в один голос объявили ему, что все на нем сидит скверно – и красивое перо не на месте, и пряжка дурно застегнута; начали снова все перестегивать, подшивать, подкалывать. Заиграли увертюру; Филина все еще оправляла ему воротник, между тем как Аврелия занята была плащом.

– Оставьте меня, милые! – воскликнул Вильгельм. – Ведь небрежность-то костюма и сделает из меня настоящего Гамлета.

Женщины, однако, не выпускали его из своих рук и продолжали убирать его. Увертюра кончилась, и началась пьеса. Он посмотрел на себя в зеркало, надвинул шляпу на глаза и немного подбавил румян. В эту минуту кто-то вбежал и закричал: «Тень! Тень!»

Вильгельм за целый день не нашел возможности участвовать в главной и общей заботе о том, придет ли тень. И вот заботы этой не стало, и предстояло увидеть какого-то необычайнейшего гастролера. Режиссер подошел и стал спрашивать о разных разностях; Вильгельму уж некогда было взглянуть на привидение, и он поспешил стать у трона, на котором король и королева уже сидели в полном блеске, окруженные двором своим. Он успел только услышать последние слова Горацио, который говорил в сильном смущении о появлении тени и, по-видимому, почти позабыл из-за него свою роль. Когда Горацио сказал свое и был отпущен королем, он подошел к Гамлету и, как бы наклоняясь с приветствием к принцу, сказал: «Сам дьявол приходил к нам в полном вооружении! Он всех нас до смерти перепугал».

Декорация поднялась кверху, и он увидел пред собой битком набитую зрительную залу[48]. Во время антракта все только видели за кулисами каких-то двух высоких мужчин в белых мантиях с капюшонами, а Вильгельм, которому, как он полагал, вследствие рассеянности, беспокойства и смущения не удался его первый монолог, вышел – хоть публика и приветствовала его самыми горячими рукоплесканиями – действительно не в довольно спокойном настроении на сцену, в то время как она представляла темную и бурную ночь. Однако же он оправился и произнес с надлежащим равнодушием столь целесообразно помещенный здесь монолог о пированье и пьянстве северных жителей, совсем позабыв при этом о тени, точно так же, как позабыли о ней и зрители, и действительно испугался, когда Горацио воскликнул: «Посмотрите – вот он!» Он порывисто оглянулся, и высокая благородная фигура, тихая, почти неслышная поступь, легкость движений в вооружении, которое казалось на вид чрезвычайно тяжелым, – все это произвело на него такое сильное впечатление, что он остался на месте своем как вкопанный и мог только вполголоса воскликнуть: «Вы, ангелы и силы небесные, защитите нас!» Он с ужасом смотрел на него, несколько раз переводил дух и произнес свое обращение к тени так бессвязно, растерянно и принужденно, что даже и при величайшем искусстве его бы нельзя было сказать лучше. Ему много помог здесь и его перевод этого места: он близко придержался оригинала, в котором расстановка слов, по его мнению, выражала настроение духа глубоко пораженного, испуганного, приведенного в ужас. «Кто бы ты ни был –