Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

многозначительность, приятность и безвкусицу, свободу и приноравливание, чистосердечное лукавство и ложную правдивость. Я самым вежливым образом представлю этого седого, честного, терпеливого и служащего времени полуплута, и несколько резкие, грубоватые штрихи кисти нашего автора должны будут в этом отношении послужить мне много в пользу. Я буду говорить, как книга, в тех случаях, когда буду говорить приготовившись, а когда стану говорить по собственному произволу, то явлюсь совершеннейшим глупцом. Я дойду до такой пошлости, что каждому буду поддакивать, и всегда буду настолько хитер, что и не замечу, как другие будут надо мною подтрунивать. Редко я брал на себя роль с такой охотой и такими лукавыми видами.

– Если бы я могла столько же надеяться на успех в своей роли! – сказала Аврелия. – Я и не молода, и не достаточно нежна для того, чтобы отчетливо выполнить этот характер. Знаю только одно, к сожалению: меня никогда не покинет то чувство, которое свело с ума Офелию.

– Ну, на это нельзя так серьезно смотреть, – сказал Вильгельм. – Ведь вот меня, при всем изучении роли Гамлета, желание играть ее привело к совершенно фальшивым результатам. Чем более я изучаю свою роль, тем более вижу, что во всей моей внешности нет ни одной черты, которая бы соответствовала физиономии Гамлета, каким его Шекспир представляет. Обдумывая хорошенько, как все в этой роли тесно связано между собою, я прихожу к тому убеждению, что могу произвести в ней лишь очень мизерное впечатление.

– Вы слишком совестливо выступаете на свой путь, – заметил Серло. – Актер входит в роль на сколько может, а роль применяется к нему, на сколько должна. Но как же Шекспир изобразил своего Гамлета? Разве уж он так-таки совсем и не походит на вас?

– Во-первых, Гамлет блондин, – отвечал Вильгельм.

– Это значит, по-моему, пускаться уж в слишком большие точности, – сказала Аврелия. – Но почему вы так думаете?

– Как датчанин, как уроженец севера, он от природы белокурый и с голубыми глазами.

– Да разве Шекспир это указывает?

– Я не нахожу нигде определенного упоминания, но в связи с другими местами пьесы мне это кажется не подлежащим никакому сомнению. Он утомляется от фехтования, пот катится по лицу его, и королева говорит: «Он так полон, что ему необходимо дух перевести!» Разве после этого можно его представить иначе, как белокурым и довольно полным? Ведь смуглые люди в молодости редко бывают полны. Да и меланхолическая нерешительность его, нежная грусть, деятельная нерешимость – разве все это не подходит к такой наружности больше, чем к стройному черноволосому юноше, от которого ожидают большей решительности и большего проворства!

– Вы совсем расстраиваете мое представление о нем! – воскликнула Аврелия. – Подите вы со своим жирным Гамлетом! Пожалуйста, не изобразите его нам с порядочным брюшком! Лучше дайте нам какое хотите qui proquo, только бы оно нравилось, трогало бы! Нам меньше дела до намерения автора, чем до своего удовольствия, и мы требуем такой именно прелести, которая однородна с нами.

Глава VII

Однажды вечером зашел в кружке спор о том, чему следует отдавать предпочтение: роману или драме? Серло доказывал, что спор тут совершенно напрасен и может произойти только вследствие недоразумения, и тот и другой род может быть превосходным, если только строго держится в своих границах.

– Я и сам еще себе не успел дать в этом ясный отчет, – отвечал Вильгельм.

– Да кто же и успел? – сказал Серло. – Но все же стоило бы поближе исследовать этот вопрос.

Они много говорили, и наконец разговор привел их приблизительно к следующему результату.

И в романе, и в драме мы видим человеческую натуру и действие. Разница обоих этих родов поэзии заключается не в одной только внешней форме, не в том, что в одном из них лица сами говорят, а в другом о них обыкновенно только рассказывается. К сожалению, многие драмы представляют собою только романы в разговорной форме, и можно бы было, пожалуй, написать драму в виде писем. В романе следует преимущественно выставлять настроения людей и события, в драме – характеры и действия. Роман должен развиваться медленно, и настроение главного героя должно во всяком случае, тем или другим способом, препятствовать стремлению целого к развязке. Драма должна спешить, и характер главного героя должен стремиться к концу и только задерживаться на пути. Герой романа должен быть лицо страдательное, во всяком случае не чересчур много действующее, – драматический герой, напротив, должен быть подвижным и деятельным. Грандисон, Кларисса, Памела, Векфильдский священник и сам Том Джонс[43] – все это если и не вполне страдательные, то все же замедляющие действие лица, и все события некоторым образом подчинены их настроению. В драме ничто не подчиняется герою, все противодействует ему, и он устраняет и отталкивает с пути своего препятствия или падает в борьбе с ними.

Сошлись они и во мнении о том, что случайность может быть допущена в романе, но что она всегда должна быть и руководима, и направляема настроением действующих лиц, что, напротив того, только в драме может быть допущена судьба, которая ведет людей без всякого содействия с их стороны через множество разрозненных внешних случайностей к непредвиденной катастрофе, что случайность может, конечно, послужить поводом к созданию патетических, но никак не трагических ситуаций, а судьба, напротив того, всегда должна проявляться страшно, и особенно трагическою является именно тогда, когда сводит в один несчастный узел независимые одно от другого, преступные и непреступные деяния.

Эти мысли опять привели к удивительному «Гамлету» и к особенностям этой пьесы. У героя, рассуждали они, собственно говоря, тоже только настроения, но на него наталкиваются события, и вследствие этого пьеса растягивается наподобие романа, но так как сама судьба уже набросала план пьесы, так как исходным пунктом пьесы послужило страшное деяние, и герой ее все более и более побуждается к страшному деянию, то вся пьеса и принимает самый трагический характер и допускает возможность только трагического окончания.

И вот назначена была наконец считка, на которую собственно Вильгельм смотрел как на праздник. Он уже заранее сверил между собой все роли, так что с этой стороны не могло встретиться никакого препятствия. Все актеры были знакомы с пьесою, и потому Вильгельм перед началом считки старался только истолковать им всю важность ее. Как от каждого музыканта требуется, чтобы он до некоторой степени умел играть à livre ouvert, так точно и каждый актер, даже и каждый благовоспитанный человек, должен упражняться в уменье читать à livre ouvert, осваиваться тотчас с характером драмы, стихотворения или