Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

в какой степени истиной или фантазией мог называться избранный мною путь, вымышлен ли предмет моей веры или действительно существует. И к величайшему моему ободрению я убедилась в последнем. Прямого направления моего сердца к Богу, сближения с beloved ones[56] я искала и нашла, и вот это мне облегчало все трудности. Как путник ищет тени, так душа моя искала этой опоры, когда все давило меня извне, и ее искания никогда не оставались тщетны.

В новейшее время некоторые поборники религии – по-видимому, в большей степени обладающие рвением религиозным, нежели религиозным чувством, – требовали от своих единоверцев представления примеров, когда их молитвы были действительно услышаны[57], вероятно, потому, что они желали документальных доказательств, дабы иметь возможность юридически и дипломатически повести нападение на своих противников. Как мало должно быть им знакомо истинное чувство и как мало, вероятно, выпадало на их долю истинных испытаний!

Смею сказать, я никогда не обращалась к Богу вотще, если обращалась к Нему в гнетущей нужде. Этим много, много сказано, а между тем я ничего более не могу прибавить. Насколько важно было для меня каждое испытание в критическую минуту, настолько рассказ вышел бы только бледным, незначительным и неправдоподобным, если бы я стала говорить о каждом случае в отдельности. Как была я счастлива в том отношении, что тысяча мелких случайностей служили мне доказательством присутствия Бога около меня в такой же степени, в какой дыхание служит доказательством жизни! Он был мне близок, я стояла перед Ним. Это могу я сказать с величайшею несомненностью, преднамеренно избегая всякой условной богословской терминологии.

О, как бы я желала, чтобы и тогда мне можно было обходиться без всякой системы! Но кому же выпадает на долю счастье раннего самосознания, без чуждых форм, в чистой связи всего? Я очень озабочена была вопросом о блаженстве своем, а потому и скромно доверяла чужим воззрениям; я совершенно предалась системе обращения, пропагандировавшейся в Галлэ[58], но ни один из путей, рекомендовавшихся ею, не оказывался вполне подходящим ко всему моему существу.

По плану этого учения перемена сердца должна начинаться с глубокого ужаса перед грехом; сердце в этом случае должно более или менее признавать заслуженное им наказание и предвкушать ужасы ада, отнимающие всю прелесть у греха. С течением времени обращаемый должен почувствовать весьма осязательно возможность помилованья, но надежда на него может много раз исчезать, и ее снова приходится усиленно отыскивать.

Всего этого со мною вовсе не случалось. Когда я искренне искала Бога, то и находила Его, и Он не делал мне никаких упреков за мое прошлое. Я сама очень хорошо видела, где и в чем прежде поступала дурно и продолжаю так же поступать, но сознание проступков моих не влекло за собою никакого ужаса. Мне ни разу в голову не приходило бояться ада, и самая идея злого духа или какого-нибудь места для наказания и мучения грешников после смерти никак не могла найти себе места в кругу моих идей. Я уж и без того находила до такой степени несчастными тех людей, которые жили без веры в Бога, которых сердце было недоступно доверию и любви к Невидимому, что ад и все внешние наказания казались мне скорее смягчениями, нежели усилениями кары. Мне стоило только взглянуть на таких людей, которые дают в груди своей место ненависти, которые противятся всякому добру и стараются сделать возможное зло и себе и другим, которые среди бела дня закрывают глаза для того только, чтобы утверждать, что солнце не светит, – и как невыразимо они мне казались несчастными! Да кто же в силах создать такой ад, который был бы способен ухудшить их нравственное состояние!

В этом настроении я пребывала целых десять лет изо дня в день, оно не оставило меня ни в каких испытаниях, не оставило и при смертном одре моей матери. Я была настолько откровенна, что не скрывала в подобных случаях моего светлого настроения от благочестивых, но державшихся своего учения людей и не раз должна была выслушивать от них дружеские укоризны. Они думали, что именно теперь и следовало им выставить мне на вид, как серьезно следует трудиться над собою, чтобы в здоровые дни положить хорошую основу будущей жизни своей.

В серьезности у меня также не было недостатка. Я в данную минуту поддавалась этим убеждениям и готова была смотреть на мою жизнь с сокрушением и ужасом. Но как же была я удивлена, когда раз и навсегда увидела, что это оказывается для меня решительно невозможным! Когда я думала о Боге, то чувствовала себя веселою и довольною, даже и у смертного одра моей милой матери смерть не испугала меня. И все же в эти великие минуты научилась я многому, чего даже и в уме иметь не могли мои непризванные учители.

Мало-помалу стала я сомневаться в прозорливости всех этих знаменитых[59] людей и скрывала от всех мое открытие. Одна из подруг моих, которой я сначала много доверяла, вмешивалась постоянно в мои дела – я была вынуждена разорвать и с нею мои сношения и однажды решилась ей прямо сказать, что в советах ее я не нуждаюсь, а потому пусть она не теряет на них напрасного труда: я знаю своего Бога и Его одного хочу иметь руководителем своим. Она была этим очень оскорблена, и полагаю, никогда не могла простить мне.

Принятая мною решимость удаляться от советов и влияния друзей моих в деле религии имела следствием своим то, что у меня хватило мужества и во внешних условиях моей жизни идти самостоятельным путем. Если бы не помощь со стороны моего верного невидимого Руководителя, то мне бы могло быть нехорошо во многих случаях, и я до сих пор не перестаю удивляться этой мудрой и благой поддержке. Никто собственно не знал, что во мне происходило, да я и сама не могла отдать себе в том отчет.

То начало, до сих пор еще никогда не разъясненное злое начало, которое удаляет нас от Существа, откуда проистекает все, что должно быть названо жизнью, – то начало, которое называют грехом, было мне еще совсем незнакомо.

В сношениях своих с невидимым Другом я чувствовала величайшее наслаждение всеми моими жизненными силами. Стремление постоянно наслаждаться этим счастьем было так велико, что я охотно отказывалась от всего, нарушавшего эти сношения мои, и в этом случае опыт был моим лучшим учителем. Однако же со мною происходило то же, что с больными, у которых нет