Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

В одиночестве мне не всегда удавалось оставаться, хотя я находила в нем лучшее средство против рассеянности в мыслях, которая была до такой степени мне свойственна. Когда я после того появлялась в толпе, она производила на меня тем более сильное впечатление. Главным преимуществом моего характера было именно то, что любовь к тишине была во мне преобладающею склонностью, и я потому постоянно к ней возвращалась. Мне, словно в тумане, представлялись и слабость моя, и мое жалкое положение, и я старалась себе помочь тем, что щадила свои силы, что не подвергала их тяжким испытаниям.

Семь лет сряду придерживалась я своих диетических предосторожностей. Я не считала положения своего дурным, но даже до некоторой степени завидным. Если бы не встретились мне в жизни очень странные обстоятельства и условия ее не изменились, то я бы и осталась на этой ступени развития и двинуться вперед пришлось бы мне по очень странному пути. Вопреки советам всех моих друзей я завязала еще новую связь. Доводы их меня сначала заставили было от нее попятиться, но я обратилась к моему невидимому Руководителю, а так как Он мне на это дал свое разрешение, то я, не задумываясь, пошла далее по своему пути.

По соседству с нами купил себе землю один человек – весьма умный, талантливый и одаренный чувствительным сердцем[60]. Между теми иноземцами, с которыми я познакомилась в нашем городе, он и его семейство занимали не последнее место. Мы с ними очень согласовались в наших привычках, образе жизни и обычаях, а потому и могли вскоре сойтись очень близко друг с другом.

Филон – так назову я его – был уже человеком довольно пожилым и оказывался во многих отношениях весьма полезным помощником отцу моему, который уже значительно начинал ослабевать в это время. Он вскоре стал искреннейшим другом нашего дома, и я с ним вскоре вступила в тесные дружеские отношения потому, как он выражался, что он не нашел во мне ни пустоты и разгула большого света, ни сухости и боязливости общины «тихих».

Хотя я не имела ни малейшей способности, ни расположения вмешиваться в мирские дела, искать влияния на них, но все же я очень охотно стала выслушивать о них рассказы моего друга и хотела узнавать о том, что около нас происходило. Ко всему мирскому я любила вступать только в весьма определенные и холодные отношения; чувство, искренность, расположение хранила я для моего Бога, для моих близких и друзей.

Эти-то друзья и близкие стали – если смею так выразиться – ревновать меня к моему другу Филону и во многих отношениях были совершенно правы, предостерегая меня против этих отношений. Я втайне много выстрадала за это время, ибо не могла и сама считать их доводы совершенно пустыми, эгоистическими, не заслуживающими внимания. Я издавна уже привыкла подчиняться другим в моих воззрениях, но на этот раз убеждение мое было упорно и не допускало никаких уступок. Я стала молить своего Бога, чтобы Он меня и в этом случае предостерег, положил бы предел моим стремлениям или поруководил ими, и так как я в сердце своем не нашла никакого противодействия моим стремлениям, то я и пошла своим путем далее с полною уверенностью.

Филон, вообще говоря, имел некоторое отдаленное сходство с Нарциссом, однако же строгое религиозное воспитание более способствовало оживлению и развитию в нем чувства: меньше было в нем суетности и больше характера, и если тот в делах светских был тонок, точен, сдержан, неутомим, то этот затο был резок, быстр, определенен и работал с невероятною легкостью. Через него успела я вскоре ознакомиться с внутренними условиями жизни почти всей той знати, которую я в обществе знала только по наружности, и мне было весело издали, со своей обсерватории, наблюдать за жизнью и движением толпы. Филон ничего не мог скрывать от меня; мало-помалу доверил он мне все свои и внешние, и внутренние связи с обществом. Я научилась бояться за него (потому что некоторые обстоятельства и стечения случайностей я предвидела заранее), и все предвиденное мною дурное сбылось гораздо скорее, нежели можно было ожидать[61]. Некоторые из призваний своих он все еще не решался до поры до времени высказывать передо мною, да и в конце концов открылся мне только на столько, что я могла предполагать все самое дурное.

О, какое влияние это оказало на мое сердце! Я дожила до таких испытаний, которые были для меня совершенно новы! Я с неописанною грустью увидела перед собою Агатона[62], который, получив воспитание в дельфийских рощах, все еще не мог выплатить тех денег, которые задолжал за ученье, и теперь выплачивал их с очень тягостными процентами; этот-то Агатон и был мой тесно связанный со мною друг. Участие мое к нему было самое горячее и самое полное; я страдала с ним вместе, и мы оба находились в самом странном положении.

Занятая в течение долгого времени внимательным рассмотрением моего нравственного состояния, я, наконец, должна была обратить внимание на себя самое. «Ты не лучше его» – вот мысль, которая, подобно маленькому облачку, явилась передо мною, потом расширилась мало-помалу и омрачила мне душу.

И вот я уж не только думать стала о том, что я не лучше его, – я стала чувствовать, и чувствовать сильнее, чем когда-либо. И то не был быстрый переход. С лишком год должна была я сознавать, что если бы меня не обуздывала чья-то незримая рука, я бы способна была сделаться Жираром, Картушем, Дамьеном[63] и каким угодно другим чудовищем, я в сердце своем сознавала расположение к такому перевороту. О Боже, какое открытие!

Если до этого времени я нимало не могла на опыте убедиться в том, что и во мне живет грех, то теперь возможность подпасть греху страшно перепугала меня, хоть я и не знала еще зла, а только боялась его. Я чувствовала, что могу согрешить и не могу ничем остеречься от опасности.

Как глубоко ни была я убеждена в том, что подобное настроение духа, какое я признавала в себе, не могло привести меня к тому соединению с высшим Существом, на которое я надеялась после смерти, однако же я нимало не опасалась того, что мне придется быть разлученною с Ним. При всем зле, какое я могла в себе заметить, я Его любила и