Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

как же было ему больно, когда после того этот же кавалер сошелся с гернгутерской общиной и долго оставался в среде ее! Как искренне радовался он, когда потом друг его снова разошелся с братьями, решился поселиться поближе к нему и, по-видимому, снова вполне предался его руководству!

Этот новоприбывший был немедленно, как бы с торжеством, представлен всем возлюбленнейшим овечкам самим пастырем. Он не был введен только в наш дом, потому что отец мой уже никого не мог более принимать у себя. Кавалер этот пользовался большим успехом в обществе; в нем приличная внешность придворного соединялась с привлекательными сторонами гернгутера, притом же щедро был он одарен от природы разными качествами, благодаря которым вскоре, к великому удовольствию духовного покровителя его, стал общим любимцем. К сожалению, однако же, кавалер этот, разошедшийся с общиной в некоторых внешних условиях, в сердце оставался полнейшим гернгутером: хотя он и действительно придерживался реальности дела, веры, но и ему уже трудно было отстать от пустячков, привешенных сюда графом. Он уже привык к тем способам представления и выражения, и если теперь и должен был тщательно скрывать настроение свое от старого друга, то ему было тем более необходимо выступить со своими стишками, песенками и картинками перед тем небольшим кружком доверенных лиц, который около него собрался, и, само собою разумеется, он встретил много сочувствия между ними.

Я ни о чем этом не знала и продолжала идти своим особым путем. Долгое время мы были незнакомы с этим новым в нашем обществе лицом.

Однажды я в свободную минуту посетила одну из подруг своих по случаю ее болезни. Я у нее встретила многих знакомых и вскоре заметила, что помешала их общей беседе. Я сделала вид, будто этого не замечаю, и вдруг к величайшему моему изумлению заметила на стенах несколько гернгутерских картин в очень красивых рамочках. Я тотчас сообразила все то, что могло произойти в этом доме с тех пор, как я в нем перестала бывать, и приветствовала это новое явление несколькими приличными случаю стихами. Можно представить изумление моих подруг! Мы объяснились и тут же сошлись очень близко.

После этого я стала чаще искать случая к выходам из дома. К сожалению, однако же, случай этот представлялся только раз в недели три-четыре, но это не помешало мне вскоре познакомиться и с кавалером-проповедником, и со всею тайною общиною. Я, когда было возможно, посещала их собрания, и при моем расположении к обществу мне было чрезвычайно приятно от других слышать и другим сообщать то, что до того времени я вырабатывала в себе и наедине с собою.

Я была не до такой степени увлечена, чтобы не понимать, что лишь немногие из всей общины способны были постигать смысл нежных слов и выражений и что слова эти влияли на большинство ничуть не сильнее, чем до того времени влиял на него символический язык церкви. Несмотря на это, я не разрывала своих сношений с ними и не давала себя ввести в заблуждение. Я стала думать, что исследование и испытание сердца не составляют моего призвания, ведь я же была подготовлена к самоулучшению разными невинными упражнениями, а потому я и смирилась, решилась довольствоваться своею долею и, когда мне приходилось говорить, обращала особенное внимание на смысл слов (а слова в подобных тонких предметах скорее бывают способны затемнять смысл, нежели указывать на него) и вообще старалась с молчаливою снисходительностью каждому дать возможность высказаться по-своему.

За этими спокойными временами, в течение которых я наслаждалась втайне общественными собраниями нашими, последовали вскоре бурные публичные ссоры и распри партий, возбудившие сильнейшее волнение и в городе, и при дворе и даже, можно сказать, произведшие всюду некоторый скандал. Пришло то время, когда наш придворный обер-священник, этот великий противник гернгутерской общины, к истинному сожалению своему, должен был убедиться в том, что его лучшие и некогда приверженнейшие слушатели перешли на сторону ненавистной ему общины. Он был этим крайне огорчен, позабыл в первую минуту о всякой умеренности, а уж потом если бы даже и хотел отступить, то не мог. Начались сильнейшие прения, при которых, по счастью для меня, имя мое не было произнесено, так как я бывала обыкновенно лишь случайной участницей всех гернгутерских собраний, и наш ревностный предводитель уже не мог в этом случае по отношению к гражданской стороне дела обойтись без помощи моего отца и моего друга. Я молча и с удовольствием переносила свой нейтралитет, мне бывало досадно даже, если и с благонамеренными людьми приходилось беседовать о таких ощущениях и предметах, которых глубокий внутренний смысл был им недоступен, вследствие чего они и вынуждены были постоянно останавливаться на одной внешней стороне их. Да к тому же мне казалось не только бесполезно, но даже и опасно затевать спор с противниками о том, в чем и с друзьями-тο было довольно трудно сойтись, ибо вскоре успела я заметить, что самые благородные, самые любящие люди, но которые в этом случае не сумели воздержать сердца своего от досады и ненависти, вскоре становились несправедливыми и готовы были отказаться от искреннейших убеждений своих из желания отстоять внешнюю форму.

Как бы ни был в этом случае несправедлив достойный обер-священник и как ни старались меня против него возбудить, я все же никак не могла отказать ему в искреннейшем уважении. Я отлично знала его, мне нетрудно было усвоить себе его воззрение на эти вещи. Мне еще не случалось видеть человека без слабостей – разница только в том, что слабости у некоторых недюжинных людей высказываются резче. Нам бы, однако же, хотелось, чтобы те, которые таким образом одарены более других, не платились за это никакою данью, не несли бы на себе никаких пошлин. Я уважала в моем духовнике именно то, что он недюжинный человек, и надеялась воспользоваться влиянием моего молчаливого нейтралитета для водворения если не полного мира, то по крайней мере перемирия. Не знаю, что бы мне удалось тут сделать, но Богу угодно было порешить дело короче: Он взял его к себе. У гроба его все плакали, даже и те, которые еще незадолго перед тем вовлечены были в ярые споры с ним. Никто никогда не сомневался в его правдолюбии и богобоязненности.

И я тоже должна была в это время отложить в сторону ту игрушку[66], которая благодаря всем этим прениям явилась мне несколько в ином свете. Дядя мой добился выполнения своих планов относительно моей сестры. Он представил ей одного молодого