Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

относительно той мысли, на основании которой все это было собрано и расставлено, и мне нетрудно было заметить, что он из снисхождения ко мне ставил в разговоре то добро, которым сам владел, которое сам создал, ниже тех нравственных богатств, которых я добивалась и искала.

– Если мы можем представить, – сказал он мне однажды, – что сам Творец мира принял на себя некогда образ созданного Им творения и подобно ему находился и жил некоторое время на земле, то это творение уже должно являться нам бесконечно совершенным, так как сам Творец мог так тесно с ним слиться. Следовательно, в понятии о человеке не может заключаться никакого противоречия с понятием о божестве, и, хотя мы часто ощущаем некоторое несходство с ним, отдаление от божества, мы должны, однако же, не всегда, как это делает адвокат злого духа[67], обращать внимание на одни только недостатки и слабости нашей природы, а скорее выискивать в ней все совершенства, которые могут служить нам подтверждением наших притязаний на близость к божеству.

Я улыбнулась и возразила:

– Не смущайте меня, милый дядюшка, не говорите из любезности и снисхождения ко мне моим же языком! То, что вы имеете сказать мне, так важно для меня, что мне бы хотелось слышать это в самой искренней речи вашей, и тогда бы уж я постаралась как-нибудь истолковать себе все, чего бы не могла себе вполне усвоить.

– Я могу продолжать речь мою и на мой собственный лад, не изменяя нимало моего тона, – отвечал он мне. – Величайшим достоинством человека является, конечно, то свойство его, на основании которого он сколько возможно более умеет управлять своими обстоятельствами и как можно менее дает им управлять собою. Весь мир лежит перед нами подобно тому, как большая каменоломня перед строителем, а строитель только тогда заслуживает этого названия, когда сумеет из этих случайно набросанных диких глыб воссоздать с величайшею экономией, пользой и прочностью тот первообраз, который явился в голове его. Все существующее вне нас самих есть не что иное, как стихия, да можно почти сказать то же и о том, что в нас, но в нас глубоко покоится та творческая сила, которая способна создать все, чему следует существовать, и притом не дает нам ни отдыху, ни покою, пока мы не примемся за творчество, за воссоздание в том или другом виде, в себе самих или вне себя. Вы, милая племянница, избрали, может быть, лучшую часть: вы старались согласовать ваше нравственное существо, вашу глубоко любящую натуру с указаниями высшего Существа, а между тем нас, остальных, тоже нельзя порицать за то, что мы стараемся изучить чувственного человека во всем его объеме и деятельно заботимся о внесении в него какого-нибудь единства.

Благодаря подобным беседам мы стали с ним более и более сходиться, и я потребовала от него, чтобы он со мною говорил без всякого снисхождения, как с самим собою.

– Не думайте, что я льщу вам, – сказал мне дядя, – когда хвалю ваш образ мыслей и действий. Я уважаю человека, определенно знающего то, чего он добивается, неутомимо идущего вперед, хорошо знакомого со средствами к достижению своей цели и умеющего ими пользоваться. Насколько цель его может быть названа великою или малою, заслуживать похвал или порицания, это уж для меня вопрос второстепенной важности. Поверьте мне, моя милая, большая часть зла или того, что люди называют злом, происходит только от того, что люди слишком небрежны в изучении и расследовании своих целей, а если и достигают того, что, наконец, определяют себе известную цель, то не умеют ее добиваться с известною энергией. Люди вообще напоминают мне тех строителей, которые хоть и понимают, что можно и должно выстроить известную башню, притом все же употребляют на постройку ее основания не более работы и камня, чем на постройку основания для простой хижины. Для вас, моя милая, высшею потребностью было изучение вашей внутренней, нравственной природы, и если бы вместо больших и смелых самопожертвований, на которые вы решились, вы бы стали перебиваться в обыденной жизненной среде, между вашим семейством и каким-нибудь женихом или даже мужем, то, находясь в вечном противоречии с собой, вы бы, вероятно, никогда не испытали ни одной приятной минуты в жизни.

– Вы употребляете слово самопожертвование, – сказала я, – а мне часто приходило в голову, что мы приносим в жертву высшим целям и стремлениям нашим, как и божеству, только менее важное, хоть и носимся постоянно с мыслью о том, как охотно повели бы мы к жертвеннику и любимейшую овцу нашу, если бы ее нужно было заклать во здравие нашего уважаемого Отца.

– Что бы ни вынуждало нас приносить одно в жертву другому, предпочитать одно другому, – возразил он, – а все же решительность и последовательность могут быть, по моему мнению, названы наиболее почтенными свойствами человека. Нельзя одновременно иметь в руках и товар и деньги, и точно так же кажется мне смешон тот, кто постоянно стремится закупать товар, а в то же время жалеет денег, как и тот, который раскаивается в том, что затратил деньги, когда у него товар уже в руках. Я, однако же, очень далек от порицаний людей за это, ибо не они в этом виноваты, а то запутанное положение, в котором они находятся и в котором они собою управить не умеют. Так, например, вы вообще менее встретите плохих хозяев в деревне, нежели в городах, и опять-таки в маленьких городах менее, нежели в больших, – а почему? Человек рожден для того, чтобы занимать очень ограниченное положение. Он легко осваивается с простыми, близкими, определенными целями и привыкает пользоваться теми средствами, которые у него находятся под рукою, но как только он заходит за эти определенные границы, то уже и перестает сознавать, чего он может и должен желать, и уж тут решительно все равно, отчего он запутывается: оттого ли, что его развлекает множество разнообразных предметов, или оттого, что его поражают величие и возвышенность одного из них. Для него все же следует считать большим несчастием необходимость стремиться к чему-нибудь такому, с чем он не может связать себя правильною самостоятельною деятельностью. Право, мне кажется, – продолжил он, – что без особого рвения ничего нельзя достигнуть в свете, а между теми, которых мы называем образованными людьми, редко можно найти рвение хоть к чему-нибудь: они и за работы, и за занятия, и за искусства, и даже за удовольствия принимаются с каким-то особенным чувством самосохранения, они живут, словно кипу газет читают, лишь бы отделаться,