Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

с которым я познакомилась в доме дяди и который отлично успел узнать состояние моего духа и моего тела. Он доказал мне, что подобные ощущения, в особенности если мы их питаем в себе независимо от внешних условий жизни, до некоторой степени истощают нас и подтачивают в самом основании существование наше. «Главное и первейшее назначение человека – быть деятельным, – говорил он, – и все те промежутки времени, в которые он вынужден отдыхать, он непременно должен употреблять на приобретенье ясного понимания внешних предметов, и это должно ему, в свою очередь, облегчить впоследствии его деятельность».

Другу моему известно было, что я привыкла смотреть на свое тело как на внешний предмет, и так как он знал, что я довольно хорошо знакома и со сложением моим, и с болезнью моею, и с медицинскими пособиями (я и действительно благодаря своим собственным страданиям и наблюдениям над страданиями близких мне людей приобрела почти знания врача), то он и обратил внимание мое от знания человеческого тела и разных снадобий на остальные, ближайшие к этим, предметы создания и, словно в раю, стал меня водить и все мне показывать, и лишь под конец, если я смею продолжать мое сравнение, издали указал мне в этом раю самого Создателя.

Мне, носившей и без того уже Бога в сердце, было чрезвычайно приятно увидеть Его и в природе. Как любопытно показалось мне создание рук Его и как я была глубоко проникнута чувством благодарности к Нему за то, что Ему было угодно оживить меня дуновением уст Своих!

Мы снова с сестрою ожидали появления в свет нового существа и на этот раз надеялись, что она разрешится мальчиком, которого так страстно желал и ожидал зять мой – и не дожил до его рожденья. В цвете сил и здоровья скончался он от последствий несчастного падения с лошади, и сестра моя вскоре за ним последовала, разрешившись от бремени прекрасным мальчиком. Я не могла смотреть на детей ее иначе, как с чувством самой тягостной тоски. Столь многие, здоровые и сильные, успели, однако же, опередить меня на пути к могиле – уж не суждено ли будет мне видеть, как станут осыпаться и эти цветки, подающие столько надежд в будущем? Я достаточно знакома была со светом и потому знала, среди скольких опасностей возрастает дитя, особенно в высших слоях общества, мне даже казалось, что со времени моей юности число этих опасностей возросло еще более. Я чувствовала, что при моей слабости нисколько не могу или очень мало могу принести пользы этим детям; и тем приятнее было мне видеть, что дядя мой хочет обратить все свое внимание на воспитание этих милых существ. И действительно, они этого во всех отношениях заслуживали: они были одарены такою приятною внешностью и обещали при всем различии типов своих со временем сделаться добрыми и разумными людьми.

Я очень охотно наблюдала над фамильным сходством в детях и между родными с тех пор, как мой добрый друг врач заставил меня обратить на это внимание. Отец мой тщательно сохранял у себя портреты предков своих, по его же желанию и его собственный портрет и портреты всех детей его были написаны довольно сносными мастерами; и портрет матушки, и портреты ее родни тоже не были при этом забыты. Нам отлично были известны характеры всего семейства нашего, и так как нам притом же часто случалось их между собою сравнивать, то мы стали и между детьми наблюдать те же сходства во внешних и внутренних свойствах. Старший сын моей сестры[69], как казалось, походил на своего деда с отцовской стороны (портрет этого деда, прекрасно написанный с него еще в то время, когда он был ребенком, находился в собрании картин у дяди), он и любил, точно так же, как и тот, всегда бывший простым офицером, более всего оружие, которое постоянно и занимало его каждый раз, как он навещал меня. Отец мой оставил по себе целый шкап прекраснейшего оружия, и мальчик до тех пор не успокоился, пока я не подарила ему пару пистолетов и охотничье ружье и пока он не добился того, что сам научился взводить курки. Впрочем, во всех его действиях и вообще внешности его не было заметно никакой грубости, а скорее какая-то мягкость и понятливость.

Более, нежели ко всем остальным, привязалась я к старшей дочери[70], может быть потому, что она была на меня несколько похожа да и более всех четверых выказывала ко мне склонности. Но и я должна сознаться, что по мере того, как я за этим ребенком наблюдала, по мере того, как сама она подрастала, она более и более вынуждала меня смотреть на нее не только с удивлением, но даже с почтением. Трудно было встретить более благородную наружность, более спокойный характер и такую ровную деятельность, не ограничиваемую никаким предметом в частности. Ни одной минуты в жизни не проводила она без занятия, и каждое занятие в руках ее обращалось в самое достойное и почтенное действие. Ко всему относилась она одинаково, лишь бы все то переделать, что было своевременно и уместно, и точно так же, совершенно спокойно, без всякого нетерпенья, умела она и выжидать занятия, если в известную минуту не представлялось ей никакого дела. Никогда в жизни не случалось мне видеть такой необыкновенной деятельности при полнейшем отсутствии потребности в занятии. С самой ранней юности ее обращение с убогими и нуждающимися было просто неподражаемо. Сознаюсь, что никогда не обладала я способностью благотворительность обращать в занятие, не была я скупа по отношению к бедным, часто даже давала я им гораздо более, нежели могла, но я этим до некоторой степени только как бы откупалась от известной обязанности и посвящать всю заботливость свою могла только близким мне людям. В моей племяннице хвалю я именно противоположное свойство. Никогда не видала я, чтобы она бедному давала деньги, и то, что она получала от меня на этот предмет, обыкновенно бывало затрачиваемо ею на первую представившуюся потребность. Особенно мила казалась она мне тогда, когда принималась обирать мои комоды с бельем и платяное шкафы – она всегда умела в них отыскать то, чего я и не носила и в чем не нуждалась, и величайшим наслаждением было для нее распарывание этого старья и выкраиванье из него одежды для какого-нибудь маленького оборвыша. Характер сестры ее выказывался иначе: в ней много было сходства с матерью, и она с детства обещала уже быть очень