Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Долее, нежели бы следовало, ибо, к сожалению, когда я припоминаю то время, которое я с нею провел, то мне кажется, что я смотрю в какую-то бесконечную пустоту: мне от этого времени ничего не осталось.

– Вы ошибаетесь: все, что встречается нам на пути жизни, оставляет на нас следы, все незаметно способствует нашему развитию, однако же очень было бы опасно отдавать себе в том отчет. Вследствие подобных-то отчетов мы и становимся либо гордыми и ленивыми, либо предаемся малодушию и унынию, а как то, так и другое одинаково вредно по отношению к последствиям. Вернее всего поступаем мы в том случае, когда принимаемся делать то, что у нас есть под руками. Ну а для нас теперь ближайшее из того, что предстоит, – прибавил он улыбаясь, – поскорее добраться до квартиры.

Вильгельм спросил, далеко ли еще осталось до имения Лотарио. Пешеход отвечал, что оно лежит за горою.

– Быть может, мы там с вами и встретимся, – продолжал он, – мне только нужно еще кое о чем похлопотать вот тут по соседству. Желаю вам всего лучшего! – И с этими словами он свернул в сторону и пошел по очень крутой тропинке, которая, по-видимому, служила сокращением пути через гору.

– Он, конечно, прав, – сказал про себя Вильгельм, продолжая свой путь. – Нужно думать о ближайшем, а для меня теперь ничто не может быть ближе того печального поручения, которое я должен выполнить. Посмотрим, не позабыл ли я речи, которою я должен пристыдить жестокого друга. – И начал повторять про себя разные напыщенные фразы.

Оказалось, что он из них не забыл ни одного слога, и чем более память его оказывалась твердой, тем более возрастали его мужество и одушевление. Страдания и смерть Аврелии как воочию предстали его воображению.

– Дух подруги моей! – воскликнул он. – Носись около меня и, если это возможно, дай мне знать каким бы то ни было способом, что ты примирилась и не негодуешь на друга твоего!

Среди этих размышлений и разговоров с самим собою Вильгельм достиг вершины горы и оттуда увидел на противоположном скате ее странное здание, в котором он тотчас же признал усадьбу Лотарио. По-видимому, главною, основною частью этой усадьбе послужил старый, неправильно построенный замок с несколькими башнями и высокими кровлями, но еще гораздо неправильнее были те новые пристройки, которые были впоследствии приделаны к замку, одни поближе, другие подальше, и соединены с главным корпусом галереями и крытыми ходами. Всякая внешняя симметрия, всякая внешняя архитектурная красота здания очевидно была тут принесена в жертву потребности во внутренних удобствах. Не было и следа валов или рвов, но зато не было видно и искусственно разведенного сада или насажденных аллей. Фруктовый сад и огород подходили под самые окна домов, а небольшие садики были разведены даже и между домами. Веселая деревенька лежала поблизости; сады и поля были очевидно обработаны наилучшим образом.

Погруженный в свои размышления, Вильгельм ехал далее, не слишком много задумываясь над тем, что представлялось его взорам. Он оставил лошадь свою в одной из гостиниц и не без волнения поспешил в замок.

Старый слуга встретил его у дверей и очень добродушно объявил, что Вильгельму едва ли удастся сегодня увидеть его господина, что господину его сего дня приходится писать много писем и что он поэтому уже отказался сегодня видеть даже многих деловых людей своих. Вильгельм стал настаивать на желании видеть Лотарио, и старик должен был наконец доложить о нем. Потом он возвратился, ввел Вильгельма в большой старинный зал и просил обождать, так как господину его быть может нельзя будет выйти к нему тотчас. Вильгельм нетерпеливо ходил взад и вперед и посматривал на старинные изображения рыцарей и дам, развешенные по стенам залы; он повторял начало своей речи, и она казалась ему особенно уместною здесь, между этими кирасами и высокими воротниками. Когда он слышал какой-нибудь шорох, то становился тотчас же в позу, дабы встретить своего противника с достоинством и сначала подать ему письмо, а потом уже напасть на него с оружием упрека в руках.

Обманутый много раз в ожиданиях своих, Вильгельм начинал уже не на шутку досадовать и терять терпение, когда наконец вышел к нему из одной боковой двери прекрасно сложенный мужчина в высоких сапогах и в очень простом верхнем платье.

– Что вы мне принесли с собою хорошего? – ласково сказал он Вильгельму. – Извините, что я вас заставал дожидаться! – При этих словах он сложил письмо, которое держал в руках.

Вильгельм не без замешательства передал ему письмо Аврелии и сказал:

– Я приношу вам последние слова вашей подруги, которые вы прочтете не совсем равнодушно.

Лотарио взял у него из рук письмо и тотчас ушел обратно в свою комнату, где он (Вильгельму это было очень хорошо видно в приотворенную дверь) сначала переписал и запечатал несколько писем и только тогда вскрыл письмо Аврелии и прочел его. По-видимому, он несколько раз прочел, и хотя Вильгельм сознавал, что патетическая речь вовсе неуместна будет при таком простом и естественном приеме, однако же подошел к порогу кабинета и уже хотел было начать говорить, как вдруг дверца, скрытая в кабинете под обоями, отворилась, и в кабинете явился тот священник, с которым Вильгельм уже виделся на дороге.

– Я получил престранное известие, – сказал навстречу ему Лотарио. – Извините меня, – продолжил он, обращаясь к Вильгельму, – если я в настоящую минуту не чувствую себя расположенным к дальнейшей беседе с вами. Вы сегодня у нас переночуйте, а вы, аббат, позаботьтесь о том, чтобы все было к услугам нашего гостя.

Сказав это, он поклонился Вильгельму; аббат взял его за руку, и Вильгельм должен был последовать за ним, хоть и не совсем добровольно.

Молча прошли они через какие-то странные коридоры и наконец пришли в прехорошенькую комнатку. Аббат ввел его и ушел, даже не извинившись в том, что оставляет его одного. Вскоре после того явился живой и веселый мальчик, который выдал себя за слугу, принес ему ужин и, прислуживая, рассказал кое-что о том, какие в доме порядки, как в доме завтракают, обедают, как работают и забавляются, и особенно восхвалял самого Лотарио.

Как ни мил был этот мальчик, а все же Вильгельм старался поскорее от него отделаться: ему хотелось остаться наедине, ибо он чувствовал себя в крайне стесненном и тягостном положении. Он упрекал себя, что так дурно выполнил свое намеренье, что поручение успел лишь вполовину