Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

толковали о моем злоязычии и о неуживчивости моего характера. Люди более всего боятся ума. Если бы они понимали, чего именно следует бояться, так они бы боялись глупости, но дело-то в том, что с умом поладить трудно, ну так вот его и нужно как-нибудь устранить; глупость же только вредна, а вред еще можно терпеть. Ну да бог с ними! Мне жить хочется, а о моем плане на будущее я вам расскажу после. Вы должны в нем принять участие, если можете, но скажите же, пожалуйста, каково вам жилось за это время? Я вижу, я чувствую, что и вы переменились. Как относитесь вы теперь к своему прежнему стремлению воспроизвести что-нибудь доброе и прекрасное в сообществе с какими-то цыганами?

– Я достаточно наказан за это! – воскликнул Вильгельм. – Не напоминайте мне о том, откуда я иду и куда направляюсь. Много говорят о театре, но кто сам на нем не был, тот и не может себе составить о нем никакого верного представления. Представить себе невозможно, до какой степени эти люди сами себя не знают, как они занимаются своим делом без всякой обдуманности и как при этом безграничны их притязания! Каждый из них хочет быть не только первым, но и единственным, каждому бы хотелось решительно исключить всех остальных, и он не замечает того, что и с ними-то вместе его едва возможно терпеть на сцене, каждый воображает себя необыкновенно оригинальным, а между тем не способен ни на что, кроме праздного лентяйничества, да при всем этом еще постоянное искание чего-нибудь новенького. И ведь как рьяно они выступают друг против друга! И держаться вместе заставляет их лишь самый мелкий эгоизм, самое ограниченное своекорыстие. О взаимном соглашении и речи быть не может, вечное недоверие поддерживается в среде их тайными кознями и постыдными речами, и тот из них, кто не живет распутно, живет глупо. Каждый заявляет притязания на безусловнейшее почтение к себе и принимает к сердцу самое малейшее порицание. Оказывается, что он уж сам давно знал в своей игре то, что в ней плохого! А почему же, спрашивается, он не исправил этих недостатков? Вечно нуждаясь и никогда никому не доверяя, они, как кажется, ничего не боится так, как разума и изящества, и ни о чем более не заботятся, как только о сохранении своего личного произвола в полной и величавой неприкосновенности.

Вильгельм перевел дух, собираясь продолжать свою тираду, как вдруг Ярно прервал его громким порывом смеха.

– О бедные, милые актеры! – воскликнул Ярно и продолжил хохотать, развалившись в кресле. – Бедные, бедные актеры! А знаете ли вы, друг мой, – продолжил он, несколько успокоившись, – ведь вы не театр описываете, а весь свет вообще, и я вам во всех слоях общества подберу сколько угодно и лиц, и действий, как раз подходящих к резким штрихам вашей кисти. Простите мне, если я опять стану смеяться при мысли, что, по вашему мнению, эти прекрасные качества могут существовать только на подмостках!

Вильгельм нахмурился: его не на шутку раздосадовал неудержимый и неуместный хохот Ярно.

– Видно, вы очень ненавидите людей, – сказал он, – коли решаетесь утверждать, что эти недостатки составляют общую принадлежность всего человеческого рода.

– А если вы способны приписывать их только театру, то это может лишь свидетельствовать о вашем полнейшем незнании света. Право, я готов простить актеру всякое заблуждение, проистекающее из-за самообольщения и желания нравиться, ибо если он ни себе, ни другим не кажется чем-нибудь, то он ничто. Казаться – его призвание, а потому и должен он, конечно, высоко ценить мгновенное одобрение, ведь для него же и нет никакой другой награды. Он обязан стремиться к тому, чтобы блистать, потому что он за тем и на свете живет.

– Ну уж позвольте же и мне с моей стороны хоть улыбнуться, – сказал на это Вильгельм. – Я никогда и не думал, чтобы вы могли быть так осторожны, так снисходительны в суждениях.

– Да нет же, ей-ей! Это я вам говорю совершенно серьезно и обдуманно. Все недостатки человека я прощаю актеру и ни одного из недостатков актера не прощаю я человеку. Уж лучше не настраивайте меня на жалобы по этому поводу: мои жалобы были бы погромче и позначительнее ваших.

Хирург в это время вышел из кабинета и на вопросы о состоянии больного ответил очень любезно:

– Все идет как нельзя лучше. Я надеюсь, что он скоро снова станет на ноги. – И он поспешил выйти из залы, не дожидаясь вопроса со стороны Вильгельма, который было уж и рот раскрыл, чтобы еще раз и настоятельнее прежнего разузнать от него о сумке.

Желание узнать что-нибудь о своей амазонке заставило его доверчиво отнестись даже и к Ярно – он открылся ему и стал его просить о помощи.

– Ведь вам и без того уж многое известно, – сказал он, – так не можете ли вы и это тоже как-нибудь разузнать?

Ярно задумался на мгновение и потом сказал своему молодому другу:

– Будьте спокойны и не показывайте вида, что вы чего-нибудь доискиваетесь; уж мы набредем как-нибудь на след вашей красавицы. Теперь меня тревожит только состояние здоровья Лотарио: тут верно есть опасность, уж это я вижу по любезности и самоуверенности хирурга. Мне бы так хотелось удалить от него Лидию, ведь от нее тут нечего ожидать пользы, только вот не знаю, как бы к ней приступить. Сегодня вечером, надеюсь, должен к нам прибыть наш старый доктор, и тогда мы с вами посоветуемся о дальнейшем.

Глава IV

Доктор приехал. Это был добрый, старый, низенький врач, которого мы уже знаем и которому мы так много обязаны за доставление интересной рукописи. Прежде всего посетил он раненого и, по-видимому, вовсе не остался доволен его положением. Потом были у него большие переговоры с Ярно, однако же они ничего не дали заметить кому бы то ни было, когда вечером все сошлись к ужину. Вильгельм приветствовал доктора самым дружеским образом и стал справляться у него о здоровье арфиста.

– Мы все еще не надеемся, что этот несчастный выздоровеет со временем, – отвечал ему врач.

– Этот человек был печальным дополнением вашей замкнутой и странной жизни, – заметил Ярно, обращаясь к Вильгельму. – А что же такое с ним после случилось? Расскажите, пожалуйста.

Удовлетворив любопытство Ярно, врач продолжал:

– Никогда не случалось мне видеть ум человеческий в таком странном расстройстве, как у него. Уже много лет сряду, как видно, он не принимал никакого участия ни в чем, происходившем вне его,