Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Вильгельм спросил о Лидии и о том, не может ли он повидаться с нею и перед ней извиниться.

– Это теперь ни к чему не поведет, – заметила Тереза. – Время все извиняет, как оно же и утешает. Словами и в том и в другом случае не много сделаешь, Лидия вас и видеть не хочет. «Пусть он ко мне и на глаза не показывается!» – закричала она мне, когда я от нее уходила. – «Я готова отчаяться в людях! Такое честное лицо, такое открытое обращение – и такое тайное коварство!» Лотарио, по ее мнению, тут ни в чем не виноват, он и то пишет к ней в одном из своих писем: «Друзья мои меня уговорили, друзья принудили меня!» К друзьям причисляет Лидия также и вас, а потому и проклинает вас вместе с остальными друзьями.

– Она делает мне, браня, слишком много чести: я не смею еще покамест иметь никаких притязаний на дружбу этого замечательного человека и на этот раз являюсь лишь слепым орудием. Я не могу похвалить себя за свой способ действий; сознаюсь – виноват! Но ведь тут речь шла о здоровье, о жизни человека, которого я уважаю более, нежели кого бы то ни было. О, что это за человек, сударыня! И какими он людьми окружен! В этом обществе я, можно сказать, впервые беседовал, в первый раз услышал настоящие, разумные и полные возражения и ответы на мои мысли и мнения. То, что я смутно сознавал, стало мне ясно, и я научился вполне постигать то, о чем имел лишь отдаленное понятие. К сожалению, это наслаждение было прервано разными тревогами и заботами, потом – выполнением неприятного поручения. Я со смирением решился взять его на себя, ибо считал своею обязанностью доказать свою преданность кружку этих превосходных людей, даже принося в жертву им мое чувство.

Тереза при этих словах очень ласково посмотрела на своего гостя.

– О, как приятно, – воскликнула она, – слышать собственное свое убеждение из уст чужого человека! Почему это мы только тогда способны бываем вполне сознавать себя, когда кто-нибудь другой отдаст нам справедливость? И я тоже думаю о Лотарио точно то же, что и вы. Не всякий может относиться к нему беспристрастно, зато от него без ума те, которые знают его близко, и то тягостное чувство, которое примешивается во мне к воспоминаниям о Лотарио, все же не мешает мне думать о нем каждый день.

Она глубоко вздохнула, проговорив это, и в правом глазу ее сверкнула прекрасная слеза.

– Не думайте, чтобы я была так мягкосердечна, чтобы меня легко было растрогать, – продолжила она. – Это только один глаз у меня слезится. У меня тут был на нижнем веке маленький нарост, который мне счастливо срезали, но глаз с тех пор ослаб, и самого ничтожного повода достаточно, чтобы заставить меня прослезиться. Вот тут был этот нарост; теперь и следа его нет.

Он не видел никакого следа нароста, но заглянул ей в глаз – он был светел, как кристалл, и Вильгельму казалось, что он видит в самой глубине души ее.

– Мы, – сказала она, – только еще успели обменяться с вами тем лозунгом, который должен нас сблизить, познакомимся же поскорее друг с другом близко. История каждого человека есть в то же время и его характер. Я расскажу вам свою историю – доверьтесь же мне и вы в свою очередь, и даже в разлуке останемся навсегда друзьями. Ведь свет так пуст, когда в нем себе представляешь только горы, реки да города, истинно обитаемою, настоящим райским садом является земля нам лишь тогда, когда мы знаем, что тут и там есть люди, которые с нами одинаково способны смотреть на вещи, способны и вдали от нас жить с нами одинаковою жизнью.

Она ушла и обещала зайти к нему после, чтобы идти гулять вместе. Ее присутствие подействовало на него очень приятно, и ему захотелось узнать ее отношение к Лотарио.

Вскоре его позвали; она вышла к нему из своей комнаты. Между тем как они должны были поодиночке сходить по узкой и почти крутой лестнице, она сказала:

– Все это могло бы быть и шире, и обширнее, если бы я захотела принять предложение вашего великодушного друга, но, чтобы остаться вполне достойною его, я должна держаться того, что придавало мне столько цены в его глазах. А где же управляющий? – спросила она, окончательно спустившись с лестницы. – Вы не должны считать меня настолько богатою, чтобы я могла нуждаться в управляющем: с какими-нибудь несколькими десятинами земли моего собственного имения могу я и сама управиться. Это управляющий моего нового соседа, купившего то прекрасное имение, которое я снаружи и внутри так хорошо знаю. Добрый старик лежит теперь больной подагрой, люди его здесь еще внове, и я очень охотно помогаю им здесь устраиваться.

Они прогуливались долго по полям, лугам и каким-то садам, и Тереза всюду давала наставления управляющему. Она могла отдать ему полнейший отчет в каждой мелочи, и Вильгельму не раз пришлось удивляться ее знаниям, ее определенности и той находчивости, с которою она умела не теряться ни в каком случае. Она нигде не останавливалась надолго, постоянно переходя от одного важного пункта к другому, и таким образом обход был скоро кончен.

– Кланяйтесь своему господину! – сказала она, отпуская управляющего. – Я буду у него при первой возможности и желаю ему поскорее совсем оправиться.

– Вот ведь и мне тоже нетрудно было бы вскоре сделаться богатой владетельницей, – сказала она с улыбкой, когда управляющий ушел. – Сосед-то бы очень не прочь предложить мне свою руку.

– Старик-подагрик? – воскликнул Вильгельм. – Решительно не понимаю, как бы вы, в ваши годы, могли решиться на такой отчаянный шаг!

– Меня это все не соблазняет, – отвечала Тереза. – Всякий умеющий пользоваться и управлять тем, что он имеет, уже может назваться богатым, а иметь много, да еще не уметь с этим многим управиться – это очень тягостно.

Вильгельм заявил, что его удивляют ее познания в хозяйстве.

– Решительная склонность, ранняя возможность, внешнее влечение и постоянное занятие каким-нибудь полезным делом могут привести к еще гораздо более плодотворным результатам, – сказала Тереза, – а если к тому же еще вы узнаете, что меня побудило к этому, то, конечно, перестанете удивляться тем талантам моим, которые так вас поразили.

Она оставила его, когда они прибыли домой, в своем садике, в котором он едва мог повернуться: так узки были в нем дорожки и так все было сплошь