Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

засажено всякой растительностью. Он невольно усмехнулся, проходя через двор: дрова на нем лежали так аккуратно распиленные, изрубленные и уложенные, как будто составляли часть самого здания и навсегда должны были оставаться на том же месте. Опрятно развешена и расстановлена была вся посуда по местам, и весь домик был расцвечен белой и красной краской. Тут, казалось, сделано было все, что может произвести ремесленник, не понимающий прекрасных условий искусства и работающий только для удовлетворения насущным потребностям, ради прочности и для придания всему веселого вида. Вильгельму принесли обед наверх, и у него было достаточно времени для того, чтобы предаваться своим размышлениям. Особенно бросалось ему в глаза то, что вот он опять познакомился с интересной особой, которая тоже находилась в близких отношениях с Лотарио.

– Весьма естественно, – сказал он сам себе, – что такой замечательный человек привлекает к себе и женщин замечательных. Как далеко распространилось влияние его мужественности и достоинства! Если б только не приходилось плохо от этого! Да, сознайся сам перед собою в твоем страхе: если ты теперь когда-нибудь еще раз встретишься с твоей амазонкой, с этим образом из образов твоих, то найдешь ее, несмотря на все твои надежды и мечты, к великому посрамлению и уничижению твоему, – его невестой!

Глава VI

Вильгельм довольно беспокойно и скучно провел все время после обеда. Под вечер дверь его комнаты отворилась, и вошел молодой красивый малый в охотничьем костюме.

– Не пойдем ли мы теперь прогуляться? – сказал он с поклоном Вильгельму, и тот тотчас же по прекрасным глазам узнал в этом юноше Терезу.

– Извините мне, пожалуйста, этот маскарад, – сказала она. – Теперь, к сожалению, это не более как маскарад; но так как я собираюсь рассказывать о том времени, когда мне так хорошо жилось на свете, то хочу и перенестись в то время. Пойдемте! Самое место, на котором мы прежде так часто отдыхали после наших охот и прогулок, должно способствовать моему расположению к воспоминаниям.

Они пошли, и по дороге Тереза сказала своему спутнику:

– Нехорошо, что вы меня одну заставляете говорить: уж вы обо мне много знаете, а я о вас ничего. Расскажите мне что-нибудь о себе, чтобы я могла собраться с силами и изложить вам мою историю.

– К сожалению, – отвечал Вильгельм, – мне только и приходится рассказывать, что об ошибках и ошибках, о заблуждениях и заблуждениях, и я, право, более всего от вас хотел бы скрыть ту путаницу обстоятельств, среди которых я жил… да и теперь еще все живу. Ваш взгляд и все окружающее вас, все существо ваше и самое обращение показывают мне, что вы можете гордиться вашим прошлым, что вы, не сбиваясь, шли по прекрасному чистому пути, что вы не потеряли времени даром и что вам не в чем себя упрекать.

Тереза улыбнулась и ответила:

– Посмотрим, останетесь ли вы при этом убеждении, когда выслушаете мою историю.

Они пошли далее, и среди разных обычных разговоров Тереза спросила его:

– Вы свободны?

– Я думаю, что свободен, – отвечал он, – хоть и не желал бы этого вовсе.

– Ну вот и хорошо, – сказала она. – Это указывает на сложный роман и показывает, что у вас также есть что порассказать мне.

При этих словах они поднялись на холм и сели под большим дубом, далеко распространявшим около себя тень.

– Здесь, – сказала Тереза, – под этим чисто германским деревом, расскажу я вам историю одной девушки-германки. Слушайте меня терпеливо!

Отец мой был зажиточным дворянином этой провинции, веселым, добродушным, деятельным и бодрым человеком, нежным отцом, честным другом, превосходным хозяином. Я знала за ним только один недостаток – он был слишком внимателен к жене, которая не умела его ценить. Очень жаль, что я должна сказать это о своей матери. Но дело-то в том, что между ним и ею не было ничего общего. Она была опрометчива, непоследовательна, расточительна, не любила ни меня, своей единственной дочери, ни дома своего, но при этом всем – прекрасна, умна, талантлива, идол того кружка, который умела собрать около себя. Конечно, общество ее никогда не бывало велико или по крайней мере не оставалось большим надолго. Кружок этот состоял по большей части из мужчин – ни одной женщине близость ее не могла доставить никакого удовольствия, а сама она еще менее способна была по справедливости оценить достоинство той или другой женщины. Я и лицом, и настроением ума очень походила на отца. Как утенок тотчас после рождения ищет воды, так и для меня от самой ранней юности кухня, кладовая, амбар и погреба стали истинной моей стихией. Порядок и чистота в доме, казалось, были единственным инстинктом моим, единственным предметом забот моих даже тогда, когда меня занимали игрушки. Отец этому радовался и удовлетворял моим детским стремлениям постепенно, задавая мне труд по силам, – мать же, напротив, меня недолюбливала и ни на минуту не скрывала этого.

Я между тем подрастала; с годами усиливались и любовь моя к деятельности, и любовь ко мне отца моего. Когда мы бывали одни, ходили по полям или когда я помогала ему просматривать счеты, тогда только могла я видеть, как он бывал счастлив. Когда я ему, бывало, смотрела в глаза, то мне казалось, будто я смотрю в себя самое, потому что более всего сходства с ним было у меня в глазах, но в присутствии моей матери это выражение пропадало с лица его. Он старался меня довольно неловко оправдать, когда видел, что она меня сильно и несправедливо бранит, он придавал делу такой вид, как будто не защищает меня, а только хочет извинить мои добрые качества. Так же точно не противился он ни одной из ее склонностей: она было с необыкновенною страстностью набросилась на театр – и он построил для нее театр; в мужчинах всех возрастов и видов, желавших вместе с нею играть на сцене, не было недостатка, зато в женщинах ощущался часто сильный недостаток. Лидия, милая девушка, воспитавшаяся вместе со мною и с самой ранней юности уже обещавшая быть очаровательной, должна была взять на себя второстепенные роли, а старая горничная – играть роли матерей и теток, между тем как мать моя оставила за собою роли первых любовниц, героинь и пастушек всякого рода. Не могу даже и передать вам, как мне это казалось смешно, когда люди, отлично известные мне, вдруг, бывало, переоденутся, взойдут на подмостки и хотят, чтобы все видели в них какие-то другие лица и характеры. Я всегда видела в них перед