Наша кровь - Хесус Лара

так. Он проработал много месяцев, а ему за все это причитались какие-то жалкие гроши. Но убедить хозяек не представлялось никакой возможности, ведь индеец не считал дни, не умел ни писать, ни читать, а хозяйки мягко и настойчиво твердили, что у них в книжке все записано. Что ж, может, они и правы; благородные сеньориты, следующие божьим законам, не станут обманывать бедного индейца. В конечном счете оказалось, что он забрал вперед больше, чем заработал. Услышав, что за ним оставался долг, и немалый, бедняга совсем ошалел.

Туми брел домой в полной растерянности, взгляд его выражал отчаяние. Сколько планов было связано с кругленькой суммой, которую он надеялся получить. И сейчас он все еще машинально думал о вещах, которые собирался купить Фортуне и детям. Но теперь его мечты развеялись как дым.

На огромных равнинах золотом горели кукурузные поля, пшеница окрашивалась в теплый, нежный тон. Вечерняя тишина трепетала, обещая изобилие и благополучие. И этот трепет постепенно проникал в душу Туми. Неожиданно он сказал самому себе: «В этом году будет хороший урожай, и хлеб подешевеет». Потом он снова вспомнил о недополученных деньгах и горьком разочаровании. Но как бы ни было, голодными они не останутся. Сеньориты не такие уж плохие, не предложи они ему поработать у них, он бы до сих пор слонялся без дела, а то пришлось бы снова отправиться в город, бросив жену и детей на произвол судьбы. Если хорошенько разобраться, то на городских заработках тоже в конце концов далеко не уедешь.

Как только Туми вошел во двор, Микита и мальчики с испугом кинулись к матери, сидевшей за ткацким станком под навесом,— не стал бы отец снова ее бить. Но он молча прошел в комнату. Отставив челнок в сторону, Фортуна накрыла мужу на стол и в знак того, что не сердится, сама поставила перед ним миску. Туми молчал, но взгляд его выражал признательность. Поев, он пошел под навес и присел на корточки у ткацкого станка, а Фортуна вновь принялась за работу. Он хранил молчание, и Фортуна первая, как ни в чем не бывало, заговорила с ним.

— Ты был в деревне?

— Нет. Я ходил рассчитываться с хозяйками.

— Ну и как? — с беспокойством спросила она.

— Я ничего не понял. Из их дома я вышел в страшном огорчении, но, может быть, напрасно.

— Почему? Что произошло?

Туми говорил спокойно, словно речь шла о пустяках, но жена уловила нотки отчаяния в голосе мужа. Услышав, сколько хозяйки положили ему в день, она сказала, с трудом сдерживая гнев, что с этим нельзя мириться, ведь в городе каменщики получают вдвое больше. Тут только Туми сообразил, что хозяйки-то заплатили ему как батраку, а не как каменщику, посчитав вместе дни, затраченные на ремонт дома и на вспашку пустоши. Но когда он стал рассказывать, за сколько дней ему уплатили, Фортуна, не дослушав, побежала на кухню и вернулась с закопченной чашкой. Туми часто приходилось видеть чашку в кухне на подоконнике, но для чего она там стоит, он не знал. В посудине оказалось порядочно кукурузных зерен.

— Здесь,— начала Фортуна,— все проработанные тобою дни. Выйдешь ты из дому, я и кину зерно в чашку. Ни одного дня не пропустила. Но молчала, думала, моя затея ни к чему, ведь мы им и так верим.

Туми глядел на зерна и восхищался женой — ну что за умница! Ему и в голову не пришла бы такая замечательная мысль. Фортуна принялась лихорадочно считать зерна, складывая их в кучки по десять. Только вот беда — Туми не мог вспомнить, сколько дней ему записали в книжке. Но, так или иначе, зерен оказалось куда больше.

Туми колебался, ведь он знал — хозяйки не такого нрава, чтобы выслушивать рассуждения какого-то индейца. Но Фортуна упорно настаивала на своем. К чему это унизительное смирение, надо бороться, пока тебя не услышат и не поймут. Туми удивленно смотрел на жену, поражаясь ее смелости. Вместе они направились в усадьбу.

Но там все получилось иначе, чем представляла себе Фортуна. Едва они вошли, хозяйки попросили ободрать дюжину крольчат и зарезать двух кур, предназначенных для священника: завтра день его ангела. А на долю Туми досталось косить люцерну для скота. Хозяйки давали одно поручение за другим, и только перед самым заходом солнца бедняги смогли наконец приступить к своему делу. Но не успели они рта раскрыть, как лица у хозяек вытянулись, они и слушать не хотели индейцев, ведь все уже выяснено. Фортуна доказывала, что всегда можно ошибиться при подсчете рабочих дней, так почему бы не пересчитать заново, раз одна из сторон на этом настаивает, ведь именно так поступают честные и благородные люди. Спор затянулся, но Фортуна ловко обошла все расставленные ей ловушки, так что в конце концов хозяйки сами в них запутались и вынуждены были отступить. Сперва Фортуна заметила, что ее мужу платили как батраку, а не как каменщику, на селе любой мальчишка, помогающий на стройке, получает столько же. Хозяйки выкручивались и так и эдак, пускались на всякие увертки, клялись, будто в жизни не платили больше, и, как бы между прочим, напомнили, что как истые христианки неизменно делили хлеб со своими работниками, а индейцы знай требуют побольше денег, не ценят, что хозяйки их кормят, и платят им черной неблагодарностью за их щедрость. Фортуна растерялась, и в итоге поденная плата осталась прежней.

Еще жарче разгорелся спор, когда дошло до подсчета проработанных дней. Фортуна развязала платок с кукурузными зернами, но хозяйки только расхохотались. Эти зернышки для них ровно ничего не значат, они ведь ведут счет по книжке.

Тут Фортуна призвала на помощь все свое мужество.

— Но книжка ваша врет.

— Как? — воскликнула Мария дель Росарио.— Значит, ты думаешь, мы врем?

— Боже милосердный! — воскликнула Мария дель Кармен, потрясая молитвенником и четками.

— Нет, не то, хозяюшки,— спохватилась перепуганная Фортуна.— Я только хочу сказать, что некоторые дни вы не отметили по забывчивости.

Индианка смиренно сослалась на забывчивость и залилась слезами. Призывая в свидетели бога, бедняжка бросилась на колени и, возводя глаза к небу, поклялась, что не кинула ни одного лишнего зерна в сосуд. Мгновенно спор принял иной характер. Слова и слезы Фортуны, казалось, тронули сердца хозяек — они согласились увеличить поденную плату, только счет рабочих дней остался прежним. Когда уладился этот вопрос, за Туми все еще числился небольшой долг, но хозяйки