Наша кровь - Хесус Лара

К заходу солнца все споры были решены. Наступил час ужина. Индейцев пригласили с обычной любезностью поужинать на кухне.

Возвращаясь домой под приветливыми улыбками звезд, Туми думал, что нет в деревне второй такой женщины, как Фортуна. И от счастья лицо его светилось, словно звезда.

3

Весть пронеслась, как проносится ветер, шурша листьями в кукурузном поле, как пролетает быстрокрылая птица над верхушками деревьев. Никто не знал, откуда она взялась и кто распространил ее. К шелесту листьев в кукурузном поле не прислушиваются, и полет птицы в воздухе не замечают. Так и эту новость услышали и забыли. Люди привыкли к разным слухам и не обращали на них внимания. Однако на этот раз слух упорно держался. Казалось, кто-то на рассвете слабо постучал в дверь костяшками пальцев, и люди, очнувшись от глубокого сна, навострили уши, прислушиваясь, в самом ли деле стучат. Наконец новость подтвердилась, засияла, как солнце, и зазвенела, как колокол.

Индеец похож на тысячелетнее дерево, чьи корни глубоко ушли в землю. Его прошлое и настоящее, его традиции, верования, надежды на будущее — все связано с землей, стремится к ней. Индеец не представляет своего существования без нивы, вдали от гор, без дождя, наполняющего реки, без урожая, созревающего под лучами солнца. Но вдруг приходит могущественный человек, богач, и говорит: «Борозда, которую ты вспахал, принадлежит мне. Урожай, который ты вырастил,— мой. А ты лишь раб, который кормится на моей земле». Индеец поникает, закрывает глаза. В эту минуту он слышит голос многих и многих столетий, который звучит совсем по-иному. Но то внутренний голос, голос, полный тоски и бессилия. А действительность — это окрик богача, бич богача, власть богача. И на долю индейца остаются только мечты о маленьком клочке собственной земли. Эти мечты он лелеет со дня рождения до самой смерти. Его мечта похожа на хилый цветок, родившийся и умерший в глубокой горной расщелине. Счастье нужно завоевать, редко случается, что мечта становится явью, превращаясь в пядь земли. Но в конце концов и этой пядью не прокормишь детей.

И вот тут-то дошла до слуха индейцев весть, сперва показавшаяся нелепостью. Она звучала настолько невероятно, что трудно было поверить в ее реальность. Эта новость походила на обещание небесного рая, обещание, которое так щедро расточали священники в проповедях, такое же невероятное и неправдоподобное. Эта весть сулила так много индейцам, их бедным хижинам, их пустым амбарам, их лохмотьям и, наконец, их надеждам, что недоверие стало постепенно таять. Многие думали: «Может, это правда?» И многие говорили про себя: «Наверное, правда».

Вскоре стало известно, что новость исходит из уст самого президента. У богачей будут отняты поместья, они перейдут в руки индейцев, бывшие рабы земли станут ее хозяевами. Правда, президенты часто обманывали народ, но на этот раз все, казалось, выглядело иначе. Постепенно люди стали смотреть на вещи другими глазами. На сияющем лике солнца они видели нежную, благодетельную улыбку, в хижинах стало свободнее дышать, бедность и голод отступили, зеленые холмы казались ярче, дороги — приветливей, работа — легче. Жизнь приобретала какой-то новый смысл, теперь стоило жить.

После переворота усадьба Сайпуренда перешла на попечение надсмотрщиков, которыми командовала генеральша. Генерал бесследно исчез, а так как обещание президента распространилось повсюду, надсмотрщики потеряли былую власть,— батраки смотрели на них, как на пустое место, и неохотно выполняли их приказания. Ночные сторожа, поставленные для охраны кукурузных полей, спокойно спали в шалашах. Крестьяне стали смотреть на усадьбу как на свою собственность, в свободное время они обходили плодородные земли, мысленно намечая участки, которые им хотелось бы получить при распределении. Некоторые, в основном самые нуждающиеся, по ночам тайком таскали домой початки, чтобы как-нибудь перебиться до раздела. Напрасно надрывались надсмотрщики, грозя донести генеральше. Угрозы не пугали батраков, они не считали ее больше хозяйкой, и ничто не могло помешать им снова отправиться в поле за кукурузой.

Как-то совершенно неожиданно в поместье нагрянула жена генерала в сопровождении сельских властей и группы незнакомцев. Надсмотрщики засуетились и собрали батраков во дворе помещичьего дома. С длинной речью выступил заместитель префекта, за ним алькальд, но никто из них ни словом не обмолвился об обещании президента; напротив, они твердили о незыблемости частной собственности и о необходимости добросовестно выполнять свои обязанности. Управляющим поместья и представителем хозяина они назначили дона Рудесиндо Умереса; крестьянам было велено беспрекословно повиноваться ему. Крестьяне покинули помещичий двор с тяжелым чувством, опять на их плечи лег непосильный груз. До них никак не доходило, почему сельские власти не считались с распоряжением президента, больше того, действовали вопреки ему. Об этом красноречиво свидетельствовали речи заместителя префекта и алькальда. Иные подумывали про себя, что обещание президента — пустые слова, ведь местные власти поставили над крестьянами управляющего. Обещание президента оказалось мыльным пузырем.

Новый управляющий дон Рудесиндо Умерес был молодой коренастый смуглый метис. Выражение его глаз, смотревших исподлобья, трудно было понять. Его настоящая фамилия была Умири, хорошая индейская фамилия, завещанная ему отцом. Но сей дон Рудесиндо слыл человеком утонченным. Хотя он читал и писал с трудом, но любил похвастать своей начитанностью; частенько его видели с журналами и газетами под мышкой, но редко за их чтением. Подражая людям высшего света, он приобрел изысканные манеры, стыдился своего индейского происхождения и даже скрывал его. Индейцы для него были олицетворением всего самого худшего, самого низкого в мире, он думал о них с ненавистью и отвращением. Он отдал бы все на свете, лишь бы смыть темный цвет своего лица и избавиться от раскосых глаз, выдававших его происхождение. Ломая себе голову по ночам, он наконец придумал, как изменить свою фамилию. Когда он явился в поместье, его настоящего имени уже почти никто не помнил.

С ним приехала молодая метиска с ребенком на руках. Они не были женаты, но жили вместе.

Управляющий начал с того, что распустил всех надсмотрщиков, за исключением дядюшки Фрукту и его молодого родственника Мисику. Первые дни он пешком обходил поместье, ковыряя землю там и сям, обдирая початки кукурузы или растирая пшеничный колос. Долго простаивал он у тех мест, где, как ему казалось, воровали кукурузу. Индейцы частенько встречали его на тропах в широкополой шляпе, высоких сапогах из телячьей кожи, с массивным револьвером, торчавшим из красиво отделанной кобуры, на резном ремешке.

Крестьяне перестали считать имение своим, сторожа снова принялись охранять кукурузные поля, и никто уже не пытался воровать кукурузу. Жизнь в деревне опять пошла по давно заведенному