Наша кровь - Хесус Лара

тоже представитель власти, самой высокой и могущественной в стране, так можно ли ожидать, что он станет лучше обращаться с бедняками. Настойчивые слухи о его обещаниях, вселившие в сердце крестьян веру в близкий раздел поместья, на Туми не производили никакого впечатления.

С Фортуной же происходило обратное. Умная и рассудительная, она слепо поверила президенту, стала тратить свои скудные сбережения на свечи, жечь их у подножия статуй в деревенской церкви и день и ночь молиться, чтобы исполнилось обещанное. Сидя в короткие минуты досуга рядом с мужем, Фортуна мечтала вслух; послушав ее, можно было подумать, что они вот-вот станут владельцами превосходного надела земли и упряжки отличных волов. Так свято она верила обещанию президента. Тут между супругами разгорался жаркий спор: для Фортуны обещанное было непреложным законом, а Туми утверждал, что словам президента верить нельзя. Спор не раз превращался в яростную перепалку.

Когда сельские власти, приехав в Сайпуренду, назначили нового управляющего, Туми даже удивился, что так быстро сбылось его предсказание, но в то же время искренне пожалел тех, кто обманулся в своих ожиданиях. Прослышав, что управляющий с огромным револьвером за поясом рыщет по полям, он разом понял, что от такого человека добра ждать не придется. Его неприязнь возросла, когда управляющий бросил в карцер двух крестьян. Но еще больше он призадумался, когда до него дошла весть, что понго слышал ночью слабый человеческий стон. Ему вспомнились перенесенные не так давно пытки. Полицейские дожидались ночи, чтобы истязать своих пленников. И у него тогда не раз вырывались стоны.

Между тем Туми продолжал распахивать пустошь. Святоши, кое-что понимавшие в сельском хозяйстве, заставляли его делать все по-своему. Хоть он и не был согласен с ними, все же пришлось посеять овес и бобы на свежевспаханной земле; правда, сроки для посева уже миновали, но дожди шли дольше, чем в другие годы, заморозков не было, и бобы понемногу созревали; овес тоже обещал дать хороший урожай. Теперь Туми стал предусмотрительней. Он знал, сколько ему полагается за каждый рабочий день, и в конце недели требовал, чтобы хозяйки в его присутствии заносили в книжку все, что он заработал. Дома он спрашивал Фортуну, не забыла ли она про глиняную чашку с кукурузными зернами.

По деревне и ее окрестностям настойчиво ползли слухи о разделе земли. Уверяли, будто президент повторил обещание и добавил, что специальная комиссия уже изучает этот вопрос. Народ сомневался. После событий, происшедших во всех усадьбах долины, трудно было поверить, что новые обещания сбудутся. Туми неизменно твердил: лучше не заниматься подобными пустяками. Фортуна все еще возлагала надежды на собственный участок земли, но ее мечты стали скромнее, она охотно примирилась бы с тем, чтобы к их прежнему участку прирезали небольшой надел.

Однажды утром Туми вышел на работу раньше обычного: прежде чем запрячь волов, нужно было сменить лемех в плуге. Он подходил уже к границам Сайпуренды, как вдруг на меже, среди маисовых полей, показался человек с револьвером в кобуре. «Должно быть, управляющий»,— подумал Туми; ведь он видел его впервые, хотя прошло уже порядочно времени с тех пор, как метис стал заправлять делами Сайпуренды. В глазах метиса мелькнуло удивление, смешанное с испугом; резким движением руки он схватился за кобуру, однако револьвера не вытащил.

— Доброе утро, хозяин,— привычно поздоровался Туми, не замедляя шага.

— Доброе утро,— ответил тот, стараясь скрыть свой испуг.

«Хозяин, видать, пугливый»,— подумал про себя индеец, шагая своей дорогой.

Образ управляющего не выходил у Туми из головы. Как он ни старался сосредоточить внимание на своей работе, на хижине или на чем-нибудь другом, мысли его с назойливостью комара, кружащего над облюбованным местом, вновь и вновь возвращались к одной, казалось бы, мелочи. В первую минуту он почти не обратил на нее внимания, но чем дальше, тем настойчивее всплывала она в его сознании; когда управляющий схватился за револьвер, глаза Туми на мгновение ослепил блеск, похожий на сверкание брильянта, а в душе родилось смутное воспоминание; оно маячило перед ним, подобно упрямой летучей мыши, которая носится взад-вперед в полутьме сумерек. Временами ему казалось, что он видел этот блеск раньше, в ином месте, при иных обстоятельствах. Его мысли переходили от этого блеска к испуганным глазам, останавливались на таинственном аресте дядюшки Агапу и Исмичу, возвращались к человеческому стону, услышанному слугой, и непонятному молчанию обоих крестьян. Стон напомнил ему те ночи, когда его пытали в полицейском застенке. Неожиданно сознание его прояснилось, как будто чья-то невидимая рука открыла перед ним залитую светом комнату; там, именно там, в полиции, его глаза ранил точно такой же блеск: у одного из его мучителей, который бил его резиновой дубинкой и пытал электрическим током, на правой руке сверкало кольцо, слепившее глаза Туми. У палача был рост, лицо, походка управляющего. И вдруг все стало ясно: профессиональный палач полиции и управляющий одно и то же лицо. Туми был поражен, мысли его путались. Он старался восстановить в памяти все события и лица, начинал сомневаться, проверял все сызнова и пришел к выводу: вчерашний полицейский истязатель — сегодня управляющий Сайпуренды. Все очень просто: беспорядки в городе привели к отставке президента и выборам нового. Такие же перемены, надо полагать, произошли и с другими представителями власти и их прихвостнями. Когда этого негодяя выгнали из города, он пристроился в деревне, чтобы продолжать здесь свое черное дело.

Туми не терпелось поделиться своим открытием с товарищами — пускай все знают подлинное лицо нового хозяина, пускай остерегаются попасть ему в лапы, как Исмичу и дядюшка Агапу. Вернувшись с работы, Туми заглянул к дядюшке Хасу и долго шептался с ним. Дядюшка Хасу полагал, что новость следует сообщить под большим секретом и только мужчинам. А Туми должен быть начеку — неизвестно, на что способен пойти этот матерый преступник, узнав, что Туми его разоблачил.

Батраки выслушали новость, не проронив ни слова, не поднимая глаз, будто все это им уже было давно известно и теперь только подтвердилось. Тут наконец и у пострадавших развязались языки: да, их жестоко пытали. И тогда крестьяне поняли, что в деревню пришла беда. Никто больше не вспоминал президента с его обещаниями. Времена Кастильехо по сравнению с теперешней жизнью казались сущим раем. Суровый и скупой генерал частенько поднимал на своих арендаторов плеть, а то и сажал под арест, но никогда не прибегал ни к револьверу, ни к изощренным пыткам.

Дону Рудесиндо не стоило большого труда заметить странную перемену, происшедшую в деревне. От его внимания не