Наша кровь - Хесус Лара

поможет им постичь ценность человека, узнать его место в жизни, взаимосвязь людей в мире. Крестьяне не щадили сил, радость била через край, все смеялись, пели. Во время молебнов или церемоний мужчины подменяли друг друга, а иногда в церковь шли только женщины и дети.

Через несколько дней после того, как священники закончили кампанию за «спасение душ», школа была готова. Оставалось лишь сделать двери и окна. На это власти не располагали средствами, а крестьяне были бедны. Учитель явился даже раньше, чем о нем успели подумать: высокий, сильный парень с непокорной гривой волос, орлиным носом, сосредоточенным взглядом, он прибыл из города с женой и грудным ребенком. Вечером все как один собрались у здания школы, чтобы приветствовать учителя. Здесь было сказано много хороших, честных, искренних слов, идущих от самого сердца, и каждый принес с собой кто кукурузу, кто горсть пшеничных зерен или связку овощей, а кто курицу или десяток яиц, в общем, все, что могло, по разумению индейцев, подкрепить их благодарность и доверие.

Учитель поселился в отведенной для него небольшой пристройке, где еще не успела просохнуть побелка и пока отсутствовала дверь. Не мешкая составили список детей, и спустя несколько дней школа была открыта. Открытие прошло без шума, без речей, но вызвало у всех искреннее восхищение.

Здание состояло из двух довольно просторных смежных комнат, которые оказались слишком малы для оравы ребят, сбежавшихся со всей округи. Этот пример наглядно показывал, как высоко ценили бедняки богатство, обещанное им школой.

Вести работы в школе было нелегко. Учителю приходилось заниматься с разношерстной ватагой ребятишек разных возрастов. Не хватало парт, их временно заменили глиняными плитами. Не хватало тетрадей, ручек, перьев, это составляло самые серьезные трудности новой школы. Но не прекращать же из-за этого занятий! На переменах можно было вдосталь наглядеться на драчливых малышей, на бойких озорных мальчишек, задиравших пугливых девочек, на застенчивых, серьезных четырнадцатилетних подростков.

Что касается выводка Туми, они все рвались в школу. Поначалу решили отдать только мальчиков, Микита ведь уже взрослая, да и хозяйство нуждается в ее помощи. Но девочка с неожиданной энергией стала отстаивать свои права, подкрепляя их потоками слез, и родителям не осталось ничего другого, как послать ее в школу. Фортуне пришлось отказаться от своего заработка на сельских рынках и взяться за домашние дела. Микита как могла помогала матери, а Хуанчо бежал из школы прямо на холм, где паслась скотина. Другие дети тоже старались быть полезными.

Отказ Фортуны от небольшого заработка на рынке не замедлил сказаться: не хватало еды, стало трудно с одеждой, а лакомства исчезли совсем. Но никому и в голову не приходило жаловаться, все молча переносили лишения, не разорваться же матери на части. К этому времени Туми закончил вспашку последнего участка пустоши в поместье Асуа. В поисках работы он обошел все соседние имения. Там и тут помещичьи дома разваливались, однако это нимало не тревожило их владельцев. Пришлось снова отправиться в город, где ему посчастливилось найти работу каменщика.

Туми отложил напоследок свои расчеты со Святошами. Хозяйки вели себя по меньшей мере странно. Они были вежливы, любезны, но крайне неохотно расставались с деньгами и платежи откладывали в долгий ящик; зато с каким рвением и проворством они собирали с крестьян арендную плату; как сияли их лица, когда они принимались пересчитывать полученные деньги. Туми частенько случалось наблюдать за хозяйками в такие минуты, и он никак не мог понять до конца, что они за люди. И все же, если бы кто-нибудь задал ему этот вопрос, он бы уверенно ответил: «Они очень добрые, только не любят платить».

Туми нехотя отправился за расчетом. При одной мысли, что нужно пойти к хозяйкам, его охватывал непонятный страх, необъяснимая робость, словно он в чем-то провинился перед ними и его ждет наказание. Так бывало всякий раз; не донимай его Фортуна, он никогда не решился бы потребовать у помещиц свои кровные деньги.

Туми не прочь был и подождать, ведь он теперь хорошо зарабатывал. Фортуна же настаивала на выяснении заработка не позднее следующего воскресенья. Теперь это не представляло такой сложности, как в первый раз, ибо они уже договорились о поденной плате, а в чашке лежало столько зерен, сколько дней проработал Туми. В отношении полученного аванса тоже все было ясно: столько-то пшеницы, столько-то овощей и ни гроша денег. Принявшись за подсчет зерен, Фортуна разложила их по одному: каждое из них означало проработанный день. Потом она сложила их все вместе. То же самое она проделала с полученными в счет заработка продуктами, посчитав их по последним ценам на рынке. И в конце концов пришла к выводу, что мужу причитается довольно внушительная сумма.

В то воскресенье они пришли в поместье рано и застали хозяек за приготовлениями к обедне. Вот-вот явится священник, а алтарь еще не украшен цветами, нет вина, пол не подметен. Тем временем во дворе собирались к обедне верующие. Священник запоздал; поспешно облачившись, он встал перед алтарем и начал читать молитву. После службы сеньориты прошли со священником в столовую, расточая по пути улыбки и поклоны. Завтрак затянулся. Близился полдень, когда хозяйки простились со служителем церкви, предоставив ему лошадь.

Туми и Фортуна терпеливо ждали. Хорошо, что потеря времени была возмещена поучительной службой. Сеньориты пробежали глазами книжку и приготовились писать; оказалось, однако, что они держат в уме все подсчеты: едва черкнув по бумаге, хозяйки объявили, что Туми должен им изрядную сумму. Фортуна оцепенела, но тут же, взяв себя в руки, попросила разъяснений. Помещицы насчитали лишь две трети того, что показывали зерна в чашке, зато отпущенные из амбара пшеницу и кукурузу они расценили намного дороже рыночных цен и включили в книжку якобы выданные вперед деньги. Заливаясь слезами, Фортуна оспаривала каждую запись и под конец сказала:

— Видно, мы, бедняки, всегда не правы. Нам не верят, обвиняют во лжи. Мы подсчитываем проработанные дни, а нам говорят: «Ты плохо подсчитал». Мы просим то, что нам причитается, а получаем половину; зато за хлеб, который нам отпускают, с нас дерут немилосердно. Получается, что работа бедняка ничего не стоит, а хлеб богачей ценится на вес золота.

И она опять разрыдалась.

— Не плачь, Фортуна,— сказала Мария дель Кармен.— Здесь никто не умер. Поговорим, и все уладится. Может, и в самом деле произошла ошибка.— И она снова принялась просматривать книжку. Но сеньориты были не из тех, кто легко уступает, они продолжали стоять на своем, и Туми не осталось иного