Наша кровь - Хесус Лара

Вдруг в дверях показался человек, при виде которого все лица засветились радостью. Оказалось, что этого человека все знали; именно ради него пригласил их учитель на общую встречу. Широкая улыбка сияла на лице парня, он крепко пожимал руки и сердечно здоровался со всеми. Это был человек образованный — не уступит богачам. Он обращался с людьми так, будто связан с ними узами тесной, долголетней дружбы. Учитель уступил ему стул, а сам уселся на край постели. Речь зашла о простых вещах: о погоде, о посевах, о семье, о произволе помещиков, о бесчисленных поборах и тяготах; незаметно беседа приняла другой оборот: заговорили о таких вещах, которых раньше как будто и не замечали, хотя сталкивались с ними на каждом шагу.

В самом деле, индейцы шли по жизни ощупью, как в потемках. И не только они, но их отцы, деды и прадеды, словом, все предки, жили так с тех пор, как здесь появились хозяева земли. Что означала эта темнота, откуда она взялась и куда вела? Индейцам пришлось узнать простую и горькую истину: в мире нет темноты хуже невежества, а власть имущие ревностно и искусно его поддерживают, чтобы и дальше безвозмездно пользоваться трудом неприхотливых рабов. «Но у индейцев есть школы!» — лицемерно восклицают хозяева. Да, есть, но в них обучение ведется на чужом языке, а это все равно, что пустить ребенка в сад с завязанными глазами. Такая школа рассчитана на обман и одурманивание индейцев, она не дает им возможности узнать об их правах и закрывает пути к их освобождению.

Индеец такой же человек, как и богач. Он наделен таким же умом, чувствами, стремлениями. Как и богачу, ему нужна крыша над головой, он хочет есть, одеваться, учиться. Раз у индейца и у богача одинаковые потребности, следовательно, они обладают и равными правами на жизнь. Но так ли это на самом деле? Ведь это право предполагает ряд необходимых условий: не испытывать мук голода, иметь кров, одежду, пользоваться уважением, свободой, словом, жить по-человечески. Но ты, индеец, всегда ли ты сыт? Есть ли у тебя приличная одежда, чтобы заменить тряпье, обычно прикрывающее твое тело? Почему ты ютишься в темной, вредной для здоровья хижине, кишащей вшами и клопами, подвергаешься всяким болезням? Почему нет другой школы, кроме той, где твоих детей обучают на чужом языке? Кто ценит тебя, кто защищает, когда тебя топчут; где ты видишь справедливость? У тебя одни только обязанности, индеец: обязанность жить голодным, раздетым, обреченным на нищету и невежество, обязанность работать, не разгибая спины, на благо хозяев, молча терпеть их похотливость и бесчеловечность, жить в рабском унижении.

Невежество — одно из средств угнетения. Невежественный индеец понятия не имеет о человеческом достоинстве, не знает, есть ли у него права, может ли он жить лучше, чем живет. Ничего не стоит убедить его, что он рожден лишь для того, чтобы сильные мира сего жили счастливо, а он довольствовался жалкими крохами, которые те ему бросают; послушание, отречение от благ и смирение — вот его удел. Ему легко втолковать, что он не смеет требовать лучших условий жизни, что ему заказано роптать на свою судьбу, а тем более на своих господ.

Другим ужасным орудием гнета является нищета. Когда жене и детям нечего есть, когда им нечем прикрыть наготу, индеец готов поступиться своей гордостью, честью, своим достоинством, своими лучшими человеческими качествами, лишь бы как-нибудь продержаться.

Таким образом, покорность, униженность, потеря чувства собственного достоинства превращаются для него в нормы поведения. Для нищего счастье получить милостыню. Для того, кого дома ждут голодные дети, любая скудная плата — спасение. Нуждающегося можно бесконечно держать в кабале. Так терпит один человек, терпят многие, терпит целый народ.

— Существуют и другие виды невежества,— говорил Шахтер,— власть имущие, всячески изощряясь, стараются, чтобы угнетенные не узнали о своем прошлом, о своих традициях, о славе предков. Народ, который знаком со своей историей, особенно если он хранит память о доблести предков,— это гордый народ, он сумеет постоять за себя, не даст так легко поработить; и если силой его все же закабалить, он не успокоится, пока снова не обретет свободу, потому что у него есть примеры, которые его вдохновляют, у него есть наследство, на которое он предъявляет свои права. Но если народ не знает своей истории, его можно вечно держать под гнетом. Теперь посмотрим, что нам известно о нашем прошлом. Ну-ка, Исмичу,— обратился Шахтер к индейцу,— расскажи, что ты знаешь о наших предках, о временах инков.

Вопрос застал Исмичу врасплох, и только после долгих колебаний он пробормотал:

— Да я почти ничего не знаю об этом... Слыхал, будто инки были вроде богов... обладали сверхъестественной силой...

Шахтер спросил то же самое у других, но никто не мог добавить ничего нового. Один Туми нашелся.

— Я знаю, что однажды народ, живший в этой долине, восстал против Инки, который пришел со своим войском из Куско и раскинул лагерь на горе, напротив нашей деревни. Он отломил от горы глыбу, скатил ее вниз, и глыба навеки погребла восставших. От этой громады откололся большой камень и упал далеко. Громада образовала гору, а камень — небольшой холм. Они и сейчас видны отсюда. Я знаю также, что Инка менял течение рек, чтобы вода орошала поля, открывал пещеры, полные серебра, был щедр с людьми, по-отечески относился к ним.

— Ну вот,— сказал Шахтер,— все забыли историю нашего народа, забыли, потому что никто не говорил нам о ней, вернее, ее усердно скрывали от нас. Вы знаете лишь обрывки той легенды, которая сохранилась со времен наших бывших правителей. Но мы должны по-настоящему изучить, что собой представляла наша страна в прошлом, какие люди ее населяли, как они жили, чем занимались, какое наследство оставили. Нам нужно знать, почему мы не смогли сохранить наш край и следует ли нам бороться, чтобы его отвоевать. И еще одно важное обстоятельство: мы должны узнать, стыдиться ли нам прошлого нашего народа, нашей крови, как это делают некоторые отщепенцы, или гордиться, что мы родились индейцами. Но это слишком обширный материал, за один вечер его невозможно одолеть. Мы будем собираться, как сегодня, и осваивать его постепенно.

Воцарилась тишина. Крестьяне погрузились в свои мысли, вдумывались в только что услышанные слова. Шахтер спросил, нет ли у них вопросов. Все молчали, один Дони поднялся и сказал:

— Мне кажется, мы только сегодня по-новому увидели