Михаэль - Герман Банг

Режанъ говорила спокойно, въ то время какъ Этьенъ шепталъ съ смущенно-испуганнымъ взглядомъ: „Ты ужасна“.

Но Режанъ смѣялась.

„Мы оба“, сказала она, „останемся вмѣстѣ на вѣки-вѣчные“.

— Ухъ, — бросила фру Моргенстіернё своему мужу, не отрывая глазъ отъ ложи Адельскіольдовъ, — меня пробираетъ морозъ по кожѣ.

И молодой бергенецъ, сидѣвшій за ихъ спиной, которому стало жутко, сказалъ: „Поистинѣ трудно справиться съ женщиной“.

Адельскіольдъ повернулся къ своей женѣ, а господинъ де-Монтьё, сидѣвшій между ними, перегнулся впередъ — точно желая защитить фру Алису отъ взгляда Адельскіольда.

Михаэль обвилъ своими ногами кресло Люціи.

— Милая, милая, — шепталъ онъ и слегка поднялъ сидѣніе, словно хотѣлъ провезти ее какъ въ тріумфальной колестницѣ, — въ то время когда другъ дома, Паскаль, наверху, на сценѣ, обратился къ Этьену: „Да, голубчикъ, когда-нибудь тебя похоронятъ вмѣстѣ съ твоей возлюбленной супругой“.

Этьенъ облокотился о столъ, близко возлѣ рампы. Онъ заговорилъ о томъ счастливомъ времени освобожденія, которое придетъ, и о покоѣ, который наступитъ, когда человѣкъ, наконецъ, начнетъ старѣть, когда у него посѣдѣютъ волосы и замрутъ желанія.

„Мнѣ будетъ тогда шестьдесятъ лѣтъ и у меня будетъ п о к о й“.

Легкій говоръ прошелъ по рядамъ креселъ, похожій на говоръ въ исповѣдальни.

И Паскаль, смѣясь, сказалъ Этьену: „Шестьдесятъ — но тебѣ всего только сорокъ три“. Лицо Режанъ сіяло, обрамленное волнистыми свѣтлыми волосами, и она воскликнула, почти ликуя:

„Да, всего только сорокъ три“.

Толь, сидѣвшій въ балконѣ, рядомъ съ графомъ Гамильтономъ — главнымъ attaché посольства, не отрывалъ своего бинокля отъ фру Адельскіольдъ.

— Знаешь, — сказалъ, онъ, — она еще никогда не была такой прекрасной.

— Да, — отвѣтилъ Гамильтонъ.

— Что съ нею произошло?

На сценѣ Режанъ сказала: „Еще двадцать лѣтъ жизни — еще двадцать лѣтъ жизни“.

Фру Адельскіольдъ прислонилась головой къ стѣнкѣ ложи, а Адельскіольдъ въ это время замѣтилъ: — Развѣ я не говорилъ, что пители еще с у щ е с т в у ю т ъ.

Режанъ шептала Этьену: „Двадцать лѣтъ… мужайся, возлюбленный“.

Михаэль поднялъ свое блѣдное лицо и сіяющимъ взглядомъ окинулъ партеръ, гдѣ сверкали гребни въ высокихъ прическахъ дамъ.

— Ты только взгляни, — и его глаза, глаза художника, блеснули отъ радости, — взгляни: гребни сверкаютъ какъ короны.

И одновременно съ этимъ онъ нагнулся и поцѣловалъ брилліантовый гребень Люціи.

Княгиня Цамикова откинулась въ глубину ложи, боясь, чтобы кто-нибудь не наблюдалъ за нею, и сказала: — Тамъ внизу сидитъ Свитъ.

— Да, — замѣтилъ Михаэль, — его сейчасъ же узнаешь по его носу.

Господинъ Свитъ въ это время поклонился господину де-Монтьё и его глаза сверкнули подъ стеклами пенснэ; и господинъ де-Монтьё внезапно обратился къ фру Адельскіольдъ, которая сидѣла согнувшись: казалось, онъ желалъ ее разбудить: — Но Гюитри великолѣпенъ.

Госпожа Режанъ удалилась со сцены.

И внезапно поднялся глухой гулъ, точно надъ зрительнымъ заломъ, жужжа, пролетѣлъ рой пчелъ. Мужчины, шепча, наклонялись къ плечамъ дамъ, пестрыя боа которыхъ извивались на бархатныхъ спинкахъ, точно сплетающіяся змѣи.

Адельскіольдъ отсѣлъ поглубже въ ложу и прислонился къ стѣнѣ, словно онъ усталъ; капли пота стекали по его крахмальному воротнику.

Внезапно онъ обратился къ господину де-Монтьё: — А что онъ еще написалъ?

Господинъ де-Монтьё повернулъ голову.

— Де-Порторичъ? Его драмы собраны всѣ въ одномъ томѣ: „Театръ Любви“.

— Но какъ они называются? — спросилъ Адельскіольдъ, все еще не измѣнявшій своей позы.

Господинъ де-Монтьё, вѣроятно, не разслышалъ вопроса, но фру Адельскіольдъ повторила его слова и герцогъ быстро проговорилъ: — „Измѣнникъ“, — и вскорѣ прибавилъ, въ то время какъ у него дрогнуло лицо: — И „Прошлое“.

— Мнѣ хочется ихъ прочесть, правда, мнѣ хочется ихъ прочесть, — сказалъ Адельскіольдъ, не отрывая своихъ жадныхъ глазъ отъ шеи жены.

Господинъ де-Монтьё повернулся къ фру Адельскіольдъ, сидѣвшей все въ томъ же неподвижномъ положеніи, и сказалъ: — Ваша знакомая, фру Моргенстіернё, здѣсь.

— Да, я ее видѣла, — сказала фру Адельскіольдъ, и внезапно выпрямилась, увидя направленный на нее бинокль графа Гамильтона.

— Взгляните на фру Адельскіольдъ, вы только взгляните на нее, — сказалъ Толь и слегка тронулъ локоть Гамильтона.

Жермэна и ея мужъ были одни на сценѣ, и Режанъ потянула свои руки.

„Наконецъ, наконецъ одни“.

И съ почти мальчишеской шаловливостью она подбѣжала къ своему мужу: „Дай я поцѣлую тебя… нѣтъ, не крѣпко… совсѣмъ нѣжно“, и всѣ бинокли повернулись на нее съ какимъ-то хрустящимъ трескомъ, напоминавшимъ отдаленный ружейный залпъ.

И Этьенъ, глаза котораго внезапно вспыхнули, отвѣтилъ: „Цѣлуй меня какъ хочешь“…

„Какъ я хочу“, отвѣчала Режанъ и она покачивала въ своихъ рукахъ его голову, почти касаясь ея своимъ лицомъ.

„Какъ я хочу?“

„Да“, шепталъ Этьенъ, „твой возлюбленный тебѣ позволяетъ“.

„Но мой мужъ не позволяетъ“.

Она поцѣловала его, не выпуская изъ рукъ его головы.

„Довольно“, шепталъ Этьенъ.

„Еще одинъ“…

„Мнѣ нужно работать“.

„Еще одинъ… только одинъ“.

Она все еще не выпускала изъ рукъ его головы, точно въ этихъ рукахъ таилось все ея женское обаяніе.

„Еще одинъ“.

„Да, послѣдній“, шепталъ ея мужъ.

„Клянусь честью“, пробормотала Режанъ, „послѣдній“.

И она снова поцѣловала его.

Въ залѣ стало такъ тихо, точно вся толпа превратилась въ какихъ-то четырехъ секундантовъ, молча слѣдившихъ за дуэлью.

Михаэль, опустивъ голову, пилъ губами ароматъ волосъ княгини Цамиковой.

Госпожа Режанъ сѣла. Съ закрытыми глазами сидѣла она на краю кресла и, покачивая ногой, говорила о счастьѣ, которое таится въ ночи…

Адельскіольдъ снова пересѣлъ къ барьеру ложи. Взволнованный и смущенный, сидѣлъ онъ и, не переставая, поглаживалъ затянутую въ перчатку руку своей жены — въ то же время устремивъ свой взоръ на лицо госпожи Режанъ.

Господинъ де-Монтьё всталъ и прислонился къ стѣнкѣ ложи, а фру Адельскіольдъ прикрыла свое лицо вѣеромъ, точно маской, которая ничто не можетъ скрыть.

Госпожа Режанъ поднялась.

Она провела рукою по своимъ рыжимъ волосамъ, выдвинувъ впередъ ихъ золотой гребень, который шлемомъ поднялся надъ ея лбомъ. „День. Охъ, день — это врагъ мой. Съ его наступленіемъ ты снова обрѣтаешь свою холодную разсудительность. Ты во всемъ разбираешься. Ты ясно мыслишь. Ты становишься жестокимъ. О, только ночь принадлежитъ мнѣ. Съ наступленіемъ дня, кончается мое могущество, мое обаяніе умираетъ съ темнотою. И передо мною чужой человѣкъ — мужчина, котораго я вновь должна завоевать, и я даже не знаю, сумѣю ли я это…“

Мужчины въ партерѣ вытянули шеи, устремляя свои глаза на сцену, глаза, сверкавшіе любопытствомъ или, быть-можетъ, ненавистью. Кругомъ, въ балконѣ, сидѣли женщины съ потупленными глазами,