Михаэль - Герман Банг

— Дѣло, собственно, въ томъ, — началъ Адельскіольдъ, — что я чувствую себя страшно одинокимъ; съ тѣхъ поръ, какъ уѣхала Алиса, я прямо не знаю что дѣлать.

Онъ только-что взялся за салфетку, положенную у прибора Михаэля, какъ учитель обратился къ камердинеру: — Подайте еще приборъ.

Приборъ былъ поставленъ и оба они ѣли, разговаривали и снова умолкали, молча сидѣли другъ противъ друга, какъ люди, забывшіе, что собирались побесѣдовать.

— Какъ ея здоровье? — спросилъ учитель, голосъ котораго звучалъ необыкновенно ясно.

Но тутъ же онъ прибавилъ, не дожидаясь отвѣта: — Адельскіольдъ, да кушайте же, наконецъ. Вы непрѣменно должны кушать, если хотите сохранить нервы.

Адельскіольдъ положилъ себѣ кусокъ съ блюда. — Въ Нормандіи чудесно, — сказалъ онъ въ отвѣтъ на вопросъ Клода Зорэ.

— Да, — возразилъ учитель, — который, повидимому, не прислушивался къ словамъ Адельскіольда. У Монтьё чудесно.

И въ то время, когда взглядъ его упалъ на приборъ Михаэля, онъ вспомнилъ одинъ завтракъ; это было, когда Михаэль жилъ у него первый годъ. Михаэль сидѣлъ за столомъ совершенно молча — между тѣмъ какъ обычно онъ болталъ, не умолкая; и когда онъ, учитель, спросилъ его о причинѣ его молчанія и взглянулъ ему въ лицо, то увидѣлъ слезы на глазахъ Михаэля.

„Что съ вами, Михаэль?“ спросилъ онъ.

„Ничего“.

„Имѣется же у васъ какая-нибудь причина. Ну?“

„Сегодня день моего рожденія“, съ трудомъ вырвалось у Михаэля.

„День рожденія, о Господи, Твоя Воля! Да что же дѣлали у васъ въ Прагѣ, въ день вашего рожденія?“

Михаэль минуту задумался. „Надъ дверями вѣшали лампы“, сказалъ онъ потомъ.

„Лампы? Да вѣдь и мы можемъ зажечь лампы“, сказалъ онъ.

И вечеромъ весь домъ былъ освѣщенъ, и

Михаэль сидѣлъ на лѣсенкѣ, и съ сіяющими глазами окидывалъ все помѣщеніе…

Внезапно учитель услышалъ слова Адельскіольда, который произнесъ: — А письма, въ сущности, говорятъ мало.

— Да, — отвѣтилъ учитель, и онъ самъ не почувствовалъ интонаціи, съ которой онъ отвѣтилъ.

— Но разъ Алиса желаетъ покоя, разъ она желаетъ побыть въ одиночествѣ, — сказалъ Адельскіольдъ, — то пусть у нея будетъ покой.

Они снова замолчали, занявшись каждый очисткой яблока, пока Адельскіольдъ не сказалъ: — Гдѣ Михаэль?

Учитель отвѣтилъ: — Онъ пишетъ этюды.

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, устремивъ впередъ свой взглядъ, — самое главное это — прилежаніе.

Они снова молча сидѣли другъ противъ друга, пока учитель не всталъ изъ-за стола, и въ комнатѣ не раздался шумъ отодвигаемыхъ стульевъ.

Оба направились въ гостиную, гдѣ въ родэновскомъ бассейнѣ плескалась вода, какъ непрерывный дождь.

— Прощайте, — сказалъ Адельскіольдъ, и пожалъ учителю руку.

— Прощайте, другъ мой, — сказалъ учитель, отвѣтивъ ему на рукопожатіе.

Клодъ Зорэ вернулся въ мастерскую и надѣлъ свою рабочую куртку.

Снова стоялъ онъ передъ „Германцемъ“.

Его лицо стремился онъ увидѣть, его лицо, его глаза.

Его глаза должны свѣтиться.

Свѣтиться жаждою жизни.

И снова принялся онъ съ закрытыми глазами ходить по мастерской, послѣднимъ усиліемъ воли понуждая свою зрительную способность. Если бы только ему удалось выразить и закрѣпить въ глазахъ эту юношескую жажду жизни. Что ему Цезарь? Какое ему дѣло до Цезаря? Германецъ ударилъ затѣмъ что ему было двадцать лѣтъ, затѣмъ что кровь его была ярка и красна, и зубы его бѣлы, и мускулы крѣпки.

Онъ с у щ е с т в о в а л ъ — и поэтому сразилъ Цезаря.

Да, молодость должна свѣтиться въ глазахъ его.

Внезапно онъ поднялъ глаза и улыбка пробѣжала по его лицу.

Какъ можно было настолько ошибиться.

Приходится мѣнять всю композицію.

Солдатъ былъ центральной и главной фигурой. Человѣкъ, котораго ранитъ юноша — будетъ ли это Цезарь, или кто другой — это безразлично.

Все дѣло въ у д а р ѣ. Въ ударѣ, который разилъ, потому что долженъ былъ разить. Клодъ Зорэ сѣлъ. Упираясь въ колѣни своими сжатыми въ кулакъ руками, онъ напоминалъ собою великана.

Но все же Михаэлю не мѣшало бы знать, что существуютъ извѣстныя границы. Иначе, онъ растранжиритъ цѣлыя суммы, маленькія состоянія.

Гм… конечно, его средства ему это позволяли — учитель улыбнулся — ну, разумѣется позволяли. И Михаэль ужъ навѣрно не тратилъ больше, чѣмъ молодой герцогъ Зегонжакъ.

Учителъ нѣсколько выпрямился въ своей рабочей блузѣ. Почему бы княжескому сыну не быть и среди сыновей художниковъ? Одному истинному герцогу (въ глазахъ Клода Зорэ блеснула ненависть крестьянина) среди всѣхъ этихъ герцоговъ…

Но все же, все же существуютъ границы.

Тишина (учитель вздрогнулъ), то былъ Михаэль… онъ заслышалъ его шаги по лѣстницѣ. Учитель успѣлъ схватить свою палитру, пока Михаэль еще не откинулъ портьеры.

— Ты работаешь? — сказалъ онъ, входя.

— Да, какъ всегда, — отвѣтилъ учитель, лицо котораго внезапно сдѣлалось усталымъ.

— А ты?

Михаэль усѣлся въ кресло и заговорилъ упавшимъ недовольнымъ голосомъ: — Въ концѣ-концовъ самъ не поймешь: можешь ли ты что-нибудь создать или нѣтъ.

— Почему же? — спросилъ учитель. — Но, конечно, всему свое время.

Михаэль отвѣтилъ, необыкновенно раздраженный: — Если работать въ надеждѣ на это, то, благодаря этому, талантъ не явится.

— Совершенно вѣрно, въ этомъ ты правъ, — отвѣчалъ учитель, который ни въ чемъ болѣе не возражалъ Михаэлю съ того самаго времени, какъ тотъ такъ удивительно измѣнился. И подыскивая невинную тему, онъ сказалъ: — Здѣсь завтракалъ Адельскіольдъ.

Михаэль отвѣчалъ: такъ, точно его упрекнули: — Я завтракалъ у Толя.

Но учитель, суетливо работавшій надъ лицомъ германца, продолжалъ свой разговоръ объ Адельскіольдѣ: — Онъ странный человѣкъ. Онъ какъ-то неловко дотрагивается до всего въ жизни, — какъ до своихъ друзей, такъ и до своего горя.

Михаэль поднялъ голову: — Своего горя? — сказалъ онъ. — Развѣ онъ знаетъ его?

Учитель обернулся. — Что… знаетъ?

Михаэль посмотрѣлъ въ сторону. — Быть-можетъ у него денежныя заботы? — проговорилъ онъ въ раздумьѣ…

Учитель засмѣлся.

Его собственныя мысли вертѣлись вокругъ денегъ Михаэля, и онъ только не находилъ повода заговорить объ этомъ. Ему было всегда неловко говорить съ Михаэлемъ о деньгахъ, которыя тотъ получалъ отъ него неизмѣнно.

— Ну, — сказалъ онъ бодро, — а какъ обстоятъ дѣла съ твоими деньгами?

— Они у меня таютъ въ рукахъ, — сказалъ Михаэль, и самъ не замѣтилъ, что сразу заговорилъ веселѣе — можетъ-быть, при мысли что ему что-нибудь приготовили.

И учитель, который все еще маскировался улыбкой, спросилъ: — Вѣдь ты не дѣлаешь долговъ?