Михаэль - Герман Банг

Михаэль обѣдалъ у учителя. Онъ давно не былъ въ такомъ хорошемъ расположеніи духа.

Послѣ обѣда они играли въ шахматы.

Во время игры Михаэль сказалъ: — Завтра утромъ я ѣду въ Версаль и пробуду тамъ три дня.

Учитель сдѣлалъ ходъ.

— Хорошо дѣлаешь, — сказалъ онъ, — здѣсь теперь слишкомъ жарко.

…Вечеромъ Михаэль уѣхалъ въ Лондонъ.

16.

Учитель сидѣлъ въ библіотечной комнатѣ за столомъ — за обтянутымъ зеленымъ сукномъ столомъ. Въ раскрытой тетради журнала онъ снова и снова перечитывалъ одну и ту же страницу, и по сжатымъ въ кулакъ рукамъ его пробѣгала конвульсивная дрожь.

Когда вошелъ Чарльсъ Свитъ, Клодъ Зорэ поднялъ голову; при яркомъ свѣтѣ, который врывался сквозь широкое окно, Чарльсъ Свитъ впервые замѣтилъ, что бѣлыя нити въ бородѣ учителя сгустились.

— Кто это написалъ? — спросилъ учитель и поднялъ руку.

Свитъ смотрѣлъ на дрожащую руку Клода Зорэ, подъ кожей которой напряглись жилы.

— Не знаю, — сказалъ онъ, — и не желаю знать. Или, можетъ-быть, ты самъ это написалъ, изливъ на бумагѣ сомнѣніе въ своемъ собственномъ талантѣ?

Учитель не отвѣчалъ, Чарльсъ Свитъ въ это время внимательно разглядывалъ его лицо, походившее на маску, со своими опущенными рѣсницами — на маску, которой надлежало скрывать его мысли или его страхъ.

Чарльсъ Свитъ проговорилъ черезъ столъ: — Я только одного не понимаю: зачѣмъ господинъ Жоржъ Пинеро помѣстилъ эту статью въ своемъ журналѣ.

Учитель поднялъ голову.

— Вѣдь его издаетъ господинъ Жоржъ Пинеро — не правда ли?

— Да, — задумчиво проронилъ Клодъ Зорэ.

— И, — продолжалъ Свитъ, бросивъ на учителя быстрый взлядъ, — онъ же… продаетъ твои картины?

— Да. — отвѣтилъ учитель, не шевельнувшись

Прошло нѣкоторое время, въ теченіе котораго оба молчали.

Взглядъ Клода Зорэ снова былъ прикованъ къ журналу и онъ снова перечитывалъ все тѣ же строки; буквы казались ему неестественно громадными и такими же отчетливыми, какъ желѣзныя буквы въ надписяхъ на мраморѣ.

„Тотъ, кто способенъ трезво взглянуть сквозь туманъ, которымъ міровая слава или, вѣрнѣе, реклама обѣихъ частей свѣта окружаетъ картины Клода Зорэ, тотъ придетъ къ убѣжденію, что и въ искусствѣ все — вѣчное повтореніе. Ибо точно такъ же, какъ Наполеоновскіе миѳы имѣли своего Давида, такъ и миѳы эллинизма имѣютъ своего Клода Зорэ, и между обоими поразительное сходство. Ихъ искусство — театральная живопись, и господину Клоду Зорэ волей-неволей приходится мириться со славою Альмы Тадема.

Чарльсъ Свитъ наблюдалъ за учителемъ, пока тотъ читалъ, но восковое лицо не дрогнуло и глаза не отрывались отъ страницъ журнала.

„Стоитъ только взглянуть на портретъ княгини Ц., чтобы убѣдиться, насколько господинъ Клодъ Зорэ отошелъ отъ жизни. Портретъ всегда служилъ и будетъ служить естественнымъ мѣриломъ того, насколько художникъ воспріимчивъ къ жизни и насколько передача этой жизни — искренна или нѣтъ. Въ послѣднемъ произведеніи Клода Зорэ нѣтъ ни одного искренняго мазка, ни одной нефальшивой человѣческой краски. Княгиня Ц. — это только лишняя театральная княгиня въ его громадной и подкупающей театральной галлереѣ. Только глаза составляютъ исключеніе и — настолько фальшиво все остальное — можно было бы поклясться, что эти глаза писаны другой рукой. Жизненно-правдивые глаза на этомъ выписанномъ лицѣ производятъ такое же впечатлѣніе, какъ сверкающіе жизнью глаза человѣка — за маской“.

Клодъ Зорэ поднялъ глаза, устремляя впередъ свой тяжелый, задумчивый взглядъ.

Отзвонили каменные часы.

И снова стало тихо.

Наконецъ Чарльсъ Свитъ сказалъ: — Клодъ, кто знаетъ объ этой исторіи съ глазами Цамиковой?

— Она.

Опять стало тихо, пока Свитъ не сказалъ, посмотрѣвъ на учителя: — И онъ.

Точно дрожь какая-то пробѣжала по губамъ учителя, но онъ не шевельнулся.

И Чарльсъ Свитъ сказалъ, внезапно выпрямившись своимъ гибкимъ тѣломъ: — Онъ (онъ, собственно, хотѣлъ сказать Михаэль, но вышло — „онъ“) въ послѣднее время что-то плохо отзывается и о тебѣ, и о твоихъ картинахъ.

Учитель не отвѣчалъ.

Свитъ продолжалъ дальше: — Тотъ, кто во многомъ неправъ, тотъ всегда будетъ поступать нехорошо.

Учитель все еще не отвѣчалъ.

Отчетливо слышалось тиканье часовъ. Наконецъ Чарльсъ Свитъ проговорилъ: — К т о - н и б у д ь да долженъ тебѣ сказать правду, а правда заключается въ томъ, что…

Желтая кожа на лицѣ учителя поблѣднѣла; онъ сказалъ, и голосъ его прозвучалъ какъ крикъ: — Чарльсъ, остановись!

И Свитъ отвѣчалъ, прикусивъ свою дрожащую губу: — Я буду молчать.

Но учитель докончилъ начатую фразу Свита: — Правда заключается въ томъ, — и онъ разсмѣялся, — что ты издавна ненавидѣлъ Михаэля.

— Гмъ…

— Да, — сказалъ учитель и заговорилъ взволнованнымъ голосомъ, какъ-будто онъ передъ кѣмъ-нибудь оправдывался (можетъ-быть да же передъ самимъ собою) ты ненавидишь его, и ненавидѣлъ его съ самаго перваго дня.

— И почему? — спросилъ Свитъ, который внезапно поднялся.

Учитель также всталъ съ своего мѣста.

— Почему ты оказываешь ему честь своею ненавистью? — сказалъ онъ — и оба они заговорили такъ, словно сквозь ихъ слова внезапно прорвалось пламя огня, который тлѣлъ въ теченіе многихъ лѣтъ: — Почему? Если ты желаешь, я тебѣ отвѣчу. Ибо я это знаю такъ же хорошо, какъ и ты. Ты ненавидѣлъ его за то что онъ в к р а л с я туда, куда ему не слѣдовало бы вкрадываться и куда онъ не долженъ былъ вкрадываться, за то что онъ проникъ въ мою жизнь, въ которой никто не долженъ былъ играть роли, кромѣ васъ или тебя.

Учитель, выпрямившись, стоялъ возлѣ стола.

У Чарльса Свита шевельнулись губы для отвѣта, но Клодъ Зорэ ударилъ рукою по столу.

— Дай мнѣ докончить. Я рѣдко говорю, но то, что я говорю, это — правда. Итакъ, слушай.

И внезапно онъ заговорилъ, какъ человѣкъ, отдающій въ чемъ-то сложный отчетъ, подсчитывающій суммы, подводящій итоги, въ то время какъ Чарльсъ Свитъ стоялъ прислонившись къ краю стола. — Когда я былъ молодъ, вы овладѣли мною — васъ было тогда четверо, пятеро человѣкъ. Вы нашли меня и вы распорядились мною по своему усмотрѣнію. Вы меня раскопали. Вы всюду хвалили меня. Вы создали мою славу и сдѣлали меня своею собственностью. И когда я сталъ „знаменитымъ“, вы сторожили меня, держали меня взаперти, образовали около меня кругъ, пока этотъ кругъ не превратился въ стѣну. И за этой стѣной мнѣ разрѣшалось сидѣть и мѣшать свои краски, и писать — мнѣ, крестьянину. Да, — учитель возвысилъ голосъ, — мнѣ крестьянину. Ибо для васъ я всегда былъ только крестьяниномъ, который могъ