Михаэль - Герман Банг

Свитъ не могъ разглядѣть его лица.

— Нѣтъ, Чарльсъ, — сказалъ онъ — и другъ его едва узналъ его голосъ. — Крестьянинъ не хочетъ умирать бездѣтнымъ.

Они долго сидѣли другъ противъ друга. Ни тотъ ни другой не произнесли ни слова. Двѣ слезы скатились по щекамъ Чарльса Свита.

И оба выпрямились, когда мажордомъ раскрылъ дверь и доложилъ о приходѣ продавца картинъ, господина Леблана.

— Просите, — сказалъ учитель и поднялся съ мѣста.

По уходѣ Жака господинъ Свитъ спросилъ: — Ты хочешь его принять теперь же?

— А почему бы нѣтъ? — спросилъ учитель и вновь крѣпко пожалъ руку Свита.

— Прощай, Чарльсъ.

Когда господинъ Свитъ вышелъ, Клодъ Зорэ задернулъ наполовину тяжелыя оконныя занавѣски и черезъ боковую дверь прошелъ въ гардеробную. Тамъ, передъ зеркаломъ, онъ протеръ свое лицо двумя эссенціями, которыя онъ предварительно смѣшалъ въ полоскательной чашкѣ и разглядывая себя въ зеркалѣ, онъ въ то же время медленно расчесывалъ свою бороду, бѣлыя нити которой становились тоньше. Послѣ этого онъ вернулся въ библіотечную комнату, гдѣ господинъ Лебланъ стоялъ передъ единственнымъ полотномъ, висѣвшимъ въ этомъ помѣщеніи, передъ Коро, на которомъ осенній вихрь срывалъ послѣдніе листья у гигантскаго дерева.

— Великолѣпная картина, маэстро, — сказалъ онъ, расшаркиваясь въ знакъ привѣтствія.

— Теперь Коро не достанешь ни за какія деньги.

— У господина Пинеро (господинъ Лебланъ поднялъ на учителя свои глаза, которые были водянисто-голубые, но которые, казалось, ежеминутно мѣняли свой цвѣтъ), у господина Пинеро, какъ говорятъ, имѣется Коро на-рукахъ. Но, не правда ли, часто узнаешь, что у человѣка имѣется на-рукахъ, но не знаешь, какимъ путемъ онъ пріобрѣлъ его.

И господинъ Лебланъ, потупившій глаза, замѣтилъ, повидимому безъ всякой связи съ предыдущимъ: — Справедливъ только судъ потомства.

Учитель сѣлъ — передъ тѣмъ, какъ пригласить сѣсть господина Леблана.

— Я хотѣлъ съ вами поговорить относительно „Германца“, — сказалъ онъ, — я хочу его продать, господинъ Лебланъ.

Въ продолженіе секунды господинъ Лебланъ, который все еще не садился, смотрѣлъ на учителя.

— Вы желаете продать „Германца“, дорогой маэстро, — сказалъ онъ, — да неужели! Вѣдь это великолѣпно. Этого я никакъ не ожидалъ (господинъ Лебланъ, какъ налимъ извивался во всевозможныхъ интонаціяхъ рѣчи). Я никогда бы этому не повѣрилъ… Я къ этому совершенно неподготовленъ.

Учитель не отвѣчалъ, а господинъ Лебланъ продолжалъ дальше, въ то время какъ взглядъ его скользнулъ по журналу Пинеро: — Дорогой маэстро, это превосходно. Я давно уже мечталъ для своей фирмы о произведеніи Клода Зорэ. И вотъ вамъ вздумалось устроить продажу — и черезъ мое посредство.

Господинъ Лебланъ весь точно расплывался отъ благодарности, пока онъ не спросилъ — уже въ иномъ тонѣ: — И какую цѣну вы хотѣли бы назначить за „Цезаря“?

Учитель почти не раскрывалъ губъ.

— У меня о д н а цѣна.

— Конечно, я знаю, само собою разумѣется: у васъ одна цѣна, какъ это и должно быть, — сказалъ господинъ Лебланъ.

Но внезапно онъ перевелъ свой полный удивленія взглядъ на учителя и сказалъ: — Но, нѣтъ, за „Цезаря“ мы назначимъ болѣе высокую цѣну. Знаете, всегда слѣдуетъ использовать моментъ. И теперь мы назначимъ болѣе высокую цѣну. Кромѣ того, „Цезарь“…

— „Германецъ“, — поправилъ учитель.

— Совершенно вѣрно, „Германецъ“… Германецъ, ранящій Цезаря, представляетъ собою, кромѣ того, совершенно исключительный интересъ. Я полагаю, дорогой маэстро, что въ картинѣ этой замѣчается поворотный пунктъ, скажу я… фаза въ творческой дѣятельности художника.

Господинъ Лебланъ какъ-то особенно двигалъ своимъ маленькимъ пальцемъ по зеленому сукну на столѣ, точно онъ втыкалъ булавки въ подушку. — Ну, а кромѣ того, авторъ самъ долженъ назначить свою цѣну.

Учитель отвѣчалъ, не шевельнувшись: — Вы больше понимаете въ коммерціи, чѣмъ я.

Господинъ Лебланъ поднялъ на учителя свои полные искренняго изумленія глаза. — Дорогой маэстро, съ такимъ художникомъ, какъ Клодъ Зорэ, не торгуются. Художественному міру сообщаютъ условія — не правда ли, и покупатели являются.

— Но, — продолжалъ онъ, — давайте назначимъ болѣе высокую цѣну.

И прибавилъ рѣшительнымъ тономъ: — Это и намъ дастъ возможность поторговаться между собой.

Учитель взглянулъ на него, и брови его внезапно задрожали. — Вы ошибаетесь, — сказалъ онъ, — я не позволю съ собой торговаться.

— Но, дорогой маэстро, — сказалъ господинъ Лебланъ, безпрестанно лавировавшій изъ интонаціи въ интонацію, — должны же вы понять шутку. Разумѣется, этого никогда не случится. Покупатели сами потекутъ къ намъ. Трокадеро не въ состояніи будетъ вмѣстить всѣхъ желающихъ, когда мы тамъ выставимъ для продажи „Германца“ — хотя въ настоящее время дѣла, вообще, неважны…

Клодъ Зорэ оперся своей сжатой въ кулакъ рукой о столъ. — „Германца“ можно будетъ отправить въ Англію, — сказалъ онъ.

— Разумѣется, — отвѣтилъ господинъ Лебланъ, машинально разглядывая зеленое сукно, — его можно будетъ отправить въ Англію… его можно было бы отправить въ Англію…

— Но? — сказалъ Клодъ Зорэ и слово это, какъ пламя гнѣва, ударило въ лицо торговцу картинъ.

— Да, дорогой маэстро, — сказалъ господинъ Лебланъ, растопыривая на столѣ пальцы. — Я поступаю честно, я всегда поступаю честно… Я только думаю, что атмосфера можетъ быть горячей — не правда ли, и атмосфера можетъ быть теплой. Я хочу этимъ сказать, что каждый моментъ, если можно такъ выразится, окружаетъ художника и его имя опредѣленной атмосферой. Одинъ моментъ бываетъ благопріятенъ — не правда ли… а другой…

Учитель поднялъ голову. — Торговцу кажется неблагопріятнымъ. Понимаю. Но я сомнѣваюсь, чтобы писанія господина Пинеро были бы способны поколебать имя Клода Зорэ…

Господинъ Лебланъ быстро перебилъ его: — Я не сомнѣвался въ этомъ ни одной секунды… Я даже ничего не читалъ…

— Возможно. Да это меня и не интерересуетъ. Но какъ — разъ благодаря этимъ писаніямъ, господинъ Лебланъ, я и желаю продать „Германца“ — и при этомъ немедленно. Что касается цѣны, то она остается обычной.

— Какъ вамъ будетъ угодно, маэстро, — отвѣтилъ господинъ Лебланъ.

— Обыкновенно, мы договариваемся гораздо быстрѣе, — сказалъ Клодъ Зорэ.

И онъ сдѣлалъ жестъ рукою, давая понять, что аудіэнція окончена. Но господинъ Лебланъ, казалось, не замѣчалъ этого жеста.

Ибо господинъ Лебланъ продолжалъ сидѣть на мѣстѣ и замѣтилъ послѣ небольшой паузы: — Итакъ, мы оповѣщаемъ нашихъ агентовъ — повсемѣстно. Въ четырехъ частяхъ свѣта, не правда ли? Послѣ успѣха въ Мельбурнѣ, намъ необходимо присоединить и Австралію. Дорогой маэстро, „Германецъ“ будетъ проданъ въ теченіе одной недѣли, несмотря на то, что нашимъ конкурентомъ теперь является и „Побѣдитель“…

Учитель, повидимому,