Михаэль - Герман Банг

— Вы останетесь здѣсь, — сказалъ учитель, посмотрѣвъ ему въ лицо.

И слуга остался на мѣстѣ, а учитель, обойдя его, поднялся въ комнаты.

Онъ отворилъ дверь и вошелъ въ гостиную. Онъ переводилъ свой взглядъ съ одной стѣны на другую: словно искалъ картину, о которой впередъ зналъ, что ея не существуетъ. Онъ оглядѣлъ комнату шаха и поднялъ золотое шитье, точно взвѣшивая его въ своей рукѣ. Онъ минуту колебался, остановившись передъ винтовой лѣстницей. Его безжизненный взглядъ упалъ на танцующихъ амуровъ, которые рѣзвились со своими красивыми факелами. Затѣмъ онъ поднялся наверхъ.

Онъ однимъ толчкомъ распахнулъ дверь въ мастерскую и на мгновеніе остановился на порогѣ, сверкавшаго какъ солнце, великолѣпнаго покоя.

И онъ вошелъ, и спокойно, какъ оцѣнщикъ на аукціонѣ, началъ осматривать одинъ за другимъ наброски на стѣнахъ; и онъ осмотрѣлъ всѣ знакомые ему наброски.

Онъ не нашелъ между ними новыхъ.

Ни одного.

Но онъ продолжалъ искать.

По стѣнамъ, за занавѣсками, за нормандскими сундучками онъ искалъ этюды Пуаси, Сэнъ-Жермена, Версаля. Онъ хотѣлъ найти хоть одинъ-единственный этюдъ изъ тѣхъ мѣстностей, о которыхъ Михаэль говорилъ, что онъ тамъ пишетъ этюды.

Онъ не нашелъ ни одного.

Стало-быть Михаэль говорилъ неправду.

Какъ сраженный рыцарь, съ трудомъ плетущійся въ своемъ вооруженіи, Клодъ Зорэ медленно переходилъ отъ мольберта къ мольберту и останавливался передъ почти чистыми подрамками, до которыхъ, повидимому, и не дотрагивались кистью.

Но внезапно онъ сорвалъ съ гвоздя палитру и принялся рыться своимъ большимъ пальцемъ въ пыли красокъ: точно бередилъ открытую рану, отъ которой страдало его собственное тѣло.

Рука его неожиданно коснулась ручки кардинальскаго кресла и онъ сѣлъ. Его правая рука упала ему на колѣно — точно она выронила посохъ.

Онъ поднялъ свою опущенную голову и посмотрѣлъ кругомъ какъ на пепелище — и изъ груди его вырвались надтреснутые стоны, походившіе на жалобный визгъ собаки.

Потомъ онъ всталъ, и его тяжелый взглядъ упалъ на кресло, на которомъ онъ сидѣлъ.

И тамъ, на золотой рѣзбѣ спинки, онъ увидѣлъ нѣсколько длинныхъ свѣтлыхъ волосъ; и въ дикой злобѣ, обуявшей все его существо, извергая изъ сдавленнаго горла кабацкія ругательства, онъ одинъ за другимъ вырывалъ эти волосы, и каждый изъ нихъ осыпалъ площадной бранью, бранью своей мужицкой родины.

И въ дикомъ неистовствѣ онъ бросился на вѣчнаго пѣвца, на „Флорентинца“ и схватилъ его за горло, словно собирался сдавить его поющую бронзовую шею.

Но внезапно, приведенный въ себя прикосновеніемъ холодной бронзы, онъ выпрямился и пошелъ дальше.

Онъ отворилъ дверь въ спальню и увидѣлъ покрытую шелковымъ одѣяломъ кровать, а въ гардеробной — висѣвшія на вѣшалкѣ нижнія юбки княгини Цамиковой; онъ позвонилъ.

Вошелъ слуга со странно пригнутой головой, словно онъ ждалъ удара по плечу.

— Принеси сюда „Побѣдителя“, — сказалъ учитель, стоявшій возлѣ кровати Михаэля.

— Слушаю, маэстро.

— Пускай кучеръ поможетъ.

— Слушаю, маэстро.

— И принеси лѣстницу.

— Слушаю, маэстро, — отвѣчалъ лакей, у котораго двоилось передъ глазами.

Учитель остался дожидаться, не сходя съ мѣста.

Они вошли, втаскивая громадную картину.

— Теперь лѣстницу, — сказалъ учитель, который все еще не сходилъ съ мѣста.

Они дрожащими руками принесли лѣстницу.

— Тамъ она должна висѣть, — сказалъ учитель и поднялъ руку, указывая на мѣсто надъ кроватью.

— Есть у васъ гвозди?

— Да, маэстро.

— А молотокъ?

— Да, маэстро.

— Отлично.

Учитель все еще стоялъ, не шевелясь.

Слуга взобрался на лѣстницу. Но молотокъ въ его дрожащей рукѣ не попадалъ по гвоздю.

Учитель стоялъ все на томъ же самомъ мѣстѣ.

— Что ты вертишь молоткомъ? — сказалъ онъ, — ударь какъ-слѣдуетъ.

Слуга ударилъ.

Но онъ попалъ на дерево въ стѣнѣ, и ударъ прозвучалъ такъ глухо, точно пришелся по крышкѣ.

— Ударь какъ-слѣдуетъ.

— Слушаю, маэстро, — и молотокъ опять ударилъ возлѣ гвоздя.

— Пусти, я самъ, — сказалъ учитель. — Дай сюда молотокъ.

И онъ взобрался на лѣстницу и вбилъ гвоздь: какъ-будто заколачивалъ его въ бревно.

— Вотъ такъ, — сказалъ онъ и спустился съ лѣстницы. — Повѣсьте картину.

Они повѣсили ее и спустились внизъ, въ то время какъ учитель, не шевелясь, стоялъ возлѣ кровати.

— Отлично, — сказалъ онъ, — теперь она виситъ на мѣстѣ.

И обратившись къ кучеру, онъ сказалъ: Поѣдемъ домой, Денисъ.

Учитель прошелъ черезъ комнаты и вернулся къ своему экипажу.

Снова проѣзжалъ онъ по набережной, высоко выпрямившись на своемъ сидѣніи, облокотившись руками о край экипажа. Ученики, возвращавшіеся изъ школъ живописи, привѣтствовали его, снимая шляпы.

Такъ онъ доѣхалъ до моста, гдѣ Клодъ Зорэ повернулъ голову: въ проѣзжавшей мимо него каретѣ, за окномъ, въ нѣсколькихъ метрахъ отъ себя, онъ увидѣлъ господина де-Монтьё, наклонившагося надъ фру Адельскіольдъ и державшаго ея руку въ своей рукѣ.

Въ первый моментъ онъ не понялъ — онъ, слышавшій разговоры, и тѣмъ не менѣе не слышавшій ихъ.

Затѣмъ онъ поднялся: стоя въ своемъ экипажѣ, со сжатыми кулаками, онъ безжизненнымъ взглядомъ слѣдилъ за удалявшейся каретой господина Монтьё, — съ раскрытыми губами, словно на нихъ замерли проклятія.

И вновь садясь, онъ заговорилъ, глянувъ въ прозрачную лазурь (какъ-будто его глухой и нестерпимой боли не хватало воздуха, какъ-будто ему было необходимо на чемъ-нибудь сорвать свой гнѣвъ), заговорилъ такъ громко, что грохотъ экипажа не въ силахъ былъ заглушить его голоса, — извергая потокъ площадной брани на Монтьё и на его возлюбленную, на его любовницу.

Онъ проѣзжалъ Тюльерійскимъ дворомъ, и онъ внезапно опять успокоился, точно на него подѣйствовали каменныя спокойныя громады дворцовъ.

Онъ пріѣхалъ домой и въ вестибюлѣ привѣтливо кивнулъ мажордому.

— Пусть накрываютъ, — сказалъ онъ и поднялся наверхъ.

Мажордомъ доложилъ, что обѣдъ готовъ, и учитель сѣлъ за столъ. Мажордомъ самъ прислуживалъ, самъ вносилъ и выносилъ блюда. Учитель ѣлъ, какъ человѣкъ, голодавшій въ продолженіе двадцати четырехъ часовъ.

— Принеси побольше вина, — сказалъ онъ.

— Слушаю, маэстро.

Мажордомъ принесъ еще бутылку; учитель наполнялъ свой стаканъ и пилъ — пилъ, какъ человѣкъ, который думаетъ не о вкусѣ вина, а только о томъ, какъ бы его побольше выпить, а мажордомъ, испуганный, смущенный, изъ угла наблюдалъ за его лицомъ.

Учитель всталъ изъ-за стола.

Онъ медленно поднялся по лѣстницѣ въ мастерскую и еще выше: тамъ онъ отворилъ дверь на балконъ.

Высоко закинувъ голову, онъ обвелъ взглядомъ Тюльерійскій садъ. На статуи, на деревья, на фонари — легли тяжелые сѣрые туманы, послѣ жаркаго дня подымавшіеся отъ раскаленной почвы и сливавшіеся съ заревомъ заката, который уже блестѣлъ