Михаэль - Герман Банг

Жакъ помогалъ ему. Внезапно учитель, сіяя глазами, хлопнулъ его по плечу.

— Жакъ, — сказалъ онъ, — быть-можетъ я еще сдѣлаюсь художникомъ.

— А развѣ вы не художникъ, учитель.

— Нѣтъ, старина, пока еще нѣтъ.

Клодъ Зорэ хотѣлъ было уйти. Но внезапно онъ обернулся и пожалъ руку мажордома.

— Спасибо, другъ мой, — сказалъ онъ и вышелъ изъ комнаты.

И высоко выпрямившись, плавной походкой — такою же, какой его предки-крестьяне въ мартовскій день отправлялись на первую полевую работу, онъ прошелъ черезъ свой домъ и поднялся въ мастерскую.

Стоя на нижней ступенькѣ лѣстницы, мажордомъ слушалъ, какъ наверху, у себя, учитель натягивалъ свой подрамокъ.

Къ обѣду онъ сошелъ внизъ. Онъ молчалъ въ то время, когда Жюль подавалъ блюда.

— Зажги свѣтъ въ библіотекѣ, — сказалъ онъ, отодвигая стулъ.

Мажордомъ увидѣлъ его читающимъ толстую библію.

До самой ночи онъ сидѣлъ въ библіотекѣ и читалъ. Его могучая борода свисала на страницы книги Исаіи.

Утромъ Жакъ спросилъ: — Принимать кого-нибудь?

— Нѣтъ, никого. Я желаю имѣть покой, — отвѣчалъ учитель.

Мажордомъ было открылъ губы, собираясь что-то спросить, но снова сомкнулъ ихъ.

Учитель повернулъ голову и спросилъ машинально: — Михаэль уѣхалъ?

Это было въ первый разъ, когда онъ произнесъ его имя.

Мажордомъ тихо отвѣчалъ: — Не знаю.

Учитель пошелъ къ двери.

— Пусть для господина Михаэля поставятъ приборъ, — сказалъ онъ и направился въ свою мастерскую.

Дни протекали, становились недѣлями. Учитель все такъ же являлся къ своимъ одинокимъ трапезамъ. На лицѣ его появились борозды, какъ на пашнѣ, но плечи были прямы. Раздвижныя двери его мастерской стояли запертыми и никто не смѣлъ ихъ отпирать.

Мажордомъ осторожно прокрадывался къ верхней ступенькѣ лѣстницы. За дверью раздавались шаги учителя. Вотъ онъ заговорилъ — громко заговорилъ.

Мажордомъ осторожно поднялся на послѣднюю ступеньку.

Да, онъ говорилъ, онъ громко восклицалъ.

Въ испугѣ, Жакъ приложилъ ухо къ щели раздвижной двери, чтобы разслышать слова. Вотъ онъ замолкъ. Вотъ онъ ходитъ взадъ и впередъ. Вотъ онъ снова заговорилъ: „О если бы Ты въ преисподней сокрылъ меня и укрывалъ меня, пока пройдетъ гнѣвъ Твой, положилъ мнѣ срокъ и потомъ вспомнилъ обо мнѣ!“

Голова мажордома приникла къ двери (онъ самъ этого не замѣтилъ), а изнутри вновь раздался голосъ учителя: „Погибни день, въ который я родился, и ночь, въ которую сказано: зачался человѣкъ! День тотъ да будетъ тьмою; да не взыщетъ его Богъ свыше, и да не возсіяетъ надъ нимъ свѣтъ. О! ночь та — да будетъ она безлюдна; да не войдетъ въ нее веселіе! Да померкнутъ звѣзды разсвѣта ея“.

Учитель говорилъ все громче и громче, словно онъ подчинялъ и мозгъ свой, и свою зрительную силу этимъ мощнымъ жалобамъ библіи, словно онъ наполнялъ и душу свою, и сѣть своихъ нервовъ, и все существо свое этой скорбью изъ Ветхаго Завѣта, чтобы увидѣть его, это послѣднее отчаяніе, увидѣть своими собственными глазами: „Для чего я не умеръ, выходя изъ утробы? Зачѣмъ приняли меня колѣна? Зачѣмъ было мнѣ сосать сосцы? Теперь бы лежалъ я и почивалъ; спалъ бы, и мнѣ было бы покойно“.

Мажордомъ ухватился за перила, чтобы удержаться на ногахъ. И въ то время, когда онъ сбѣгалъ съ лѣстницы, причемъ у него дважды подкашивались колѣна, онъ продолжалъ еще слышать голосъ учителя, громко доносившійся сквозь запертую дверь: „На что данъ страдальцу свѣтъ и жизнь огорченнымъ душою, которые ждутъ смерти? Чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мнѣ.

Мажордомъ все еще прислушивался, облокотившись о перила на нижней ступенькѣ. Но вдругъ онъ побѣжалъ — побѣжалъ черезъ гостиную, а оттуда черезъ дверь, внизъ, въ переднюю, гдѣ сидѣлъ Жюль.

— Что случилось, старина? — спросилъ Жюль, вставши со своего кресла.

Мажордомъ не отвѣчалъ; онъ стиснулъ свои искусственныя челюсти и дрожа опустился въ кресло.

Раздался звонокъ у наружной двери.

Это былъ Свитъ, и мажордомъ всталъ, когда тотъ вошелъ въ вестибюль.

— Что новаго? — спросилъ онъ.

— Маэстро работаетъ, — отвѣтилъ Жакъ дрожащимъ голосомъ.

— Что онъ работаетъ? — спросилъ Свитъ.

— Не знаю.

Свитъ подумалъ минуту.

— Почему вы утромъ не посмотрите?

— Дверь въ мастерскую заперта, — отвѣтилъ Жакъ, и начиная дрожать (отъ страха передъ тѣмъ, чего онъ такъ боялся, и о чемъ онъ не рѣшался говорить), онъ прибавилъ: — Но онъ говоритъ не переставая.

— Говоритъ? — сказалъ Свитъ: — Что же онъ говоритъ?

— Не знаю, — отвѣчалъ Жакъ: — Но… но (и онъ произнесъ это совсѣмъ тихо) мнѣ кажется, что это изъ Библіи.

По лицу Чарльса Свита скользнулъ какой-то отблескъ.

— Это возможно, — сказалъ онъ, и внезапно прибавилъ: — Давайте, взойдемте наверхъ.

Они поднялись по лѣстницѣ — и, невольно, такъ тихо, точно — спалъ кто-нибудь, кого не слѣдовало будить.

И мажордомъ отворилъ дверь въ гостиную: — Слышите, — сказалъ онъ.

— Да.

— Онъ опять говоритъ, — прошепталъ Жакъ, остановившійся на порогѣ, и морщинистое лицо его казалось точно залитымъ известью.

Двери были раздвинуты и только портьера прикрывала входъ въ мастерскую, изъ которой доносился голосъ учителя, повторяющаго все тѣ же слова: „Погибни день, въ который я родился, и ночь, въ которую сказано: зачался человѣкъ. Да померкнутъ звѣзды разсвѣта ея: пусть ждетъ она свѣта, и онъ не приходитъ, и да не увидитъ она рѣсницъ денницы…“

— Что онъ читаетъ? — прошепталъ Жакъ, прислонившись къ притолокѣ двери.

Чарльсъ Свитъ не отвѣчалъ.

Потъ градомъ катилъ съ его лба, точно онъ самъ переживалъ напряженіе учителя.

— Что онъ читаетъ? — вновь прошепталъ Жакъ, простирая къ Свиту свои растопыренные пальцы.

Учитель снова заговорилъ, и казалось, будто онъ съ трудомъ выжималъ слова изъ напряженной груди своей: „Теперь бы лежалъ я и почивалъ; спалъ бы и мнѣ было бы покойно“.

Чарльсъ Свитъ не трогался съ мѣста.

Учитель замолкъ, и они слышали только мѣрный шумъ его шаговъ и тихій плескъ воды въ бассейнѣ.

Внезапно Клодъ Зорэ отдернулъ портьеру и сталъ на порогѣ.

По щекамъ его бѣжали борозды, точно прорѣзанныя ножомъ.

— Это ты здѣсь? — сказалъ онъ Чарльсу Свиту и точно успѣвъ уже забыть о немъ, онъ сказалъ, обращаясь къ мажордому и указывая на бассейнъ: — Запри воду.

Мажордомъ прошелъ черезъ комнату и дрожащими руками заперъ фонтаны.

— И вели запрягать, — сказалъ учитель, — я хочу проѣхаться.

Клодъ Зорэ вернулся въ свою мастерскую.

Господинъ Свитъ шелъ слѣдомъ за