Михаэль - Герман Банг

съ такой усталостью упали ему на колѣни, что казалось, будто онѣ больше не способны ни къ какой работѣ. Только сердце свое онъ чувствовалъ — сердце, которое кроваво-краснымъ желѣзомъ горѣло въ его груди.

 

17.

— Учитель, учитель.

Мажордомъ стучался въ запертую дверь.

Учитель всталъ и отперъ дверь Жаку, стоявшему на порогѣ со смущеннымъ лицомъ.

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ учитель.

Мажордомъ пробормоталъ:

— Господинъ Лебланъ опять пришелъ… господинъ Лебланъ… съ картиной.

— Хорошо.

Учитель, выпрямившись, стоялъ посрединѣ комнаты: — Пускай Франсуа сейчасъ же отвезетъ ее къ господину Михаэлю. А черезъ полчаса пусть подадутъ лошадей.

— Слушаю, учитель, — пробормоталъ мажордомъ.

— И приготовь мнѣ ванну, — сказалъ учитель и отвернулся.

Дрожащія руки Жака не сразу отыскали ручку двери, когда онъ выходилъ изъ комнаты.

Учитель остановился въ нерѣшительности.

Со своими усталыми глазами и опущенными плечами онъ производилъ впечатлѣніе странника, который очутился въ новой и совершенно незнакомой ему мѣстности и не знаетъ, куда ему направить свои стопы. Потомъ онъ взялъ и отложилъ в сторону журналъ, не глядя на него, съ такимъ жестомъ, точно рисковалъ обжечь объ эту тетрадь свои большія руки. Онъ захлопнулъ чернильницу, положилъ на нее ручку, какъ человѣкъ, который приводитъ въ порядокъ свой столъ или который покончилъ съ тѣмъ, что никогда не повторится.

Вдругъ ему показалось, будто онъ видитъ передъ собой Михаэля — такимъ, какимъ онъ, бывало, сидѣлъ по вечерамъ въ первые годы и читалъ за этимъ самымъ столомъ, наклонившись при лампѣ, цѣлыми часами не мѣняя положенія.

„Михаэль“, звалъ онъ его, бывало.

Михаэль едва шевелился: „Ну“.

„Ты все читаешь“.

„Да“.

„Ну къ чему?“

„Да-а“.

„Ну къ чему?“ повторялъ онъ вопросъ.

И Михаэль глядѣлъ на него и отвѣчалъ: „Долженъ же я знать все — все то, о чемъ вы разговариваете“.

И онъ продолжалъ читать, запустивъ руки въ волосы, какъ мальчикъ, читающій „Трехъ мушкетеровъ“.

Выраженіе лица учителя измѣнилось.

„А вѣдь онъ былъ очень прилеженъ въ первые годы; онъ многому научился… многому; онъ былъ работоспособный; Монтьё всегда это утверждалъ“.

Учитель тяжело вздохнулъ: „Да, работоспособностью онъ обладалъ. Но быть-можетъ онъ и теперь работалъ — быть-можетъ онъ что-нибудь писалъ. Ему надо сперва посмотрѣть — не написалъ ли онъ чего-нибудь“.

Учитель облокотился о край стола, словно онъ усталъ послѣ долгихъ, долгихъ странствій.

Онъ опустился въ свое кресло, руки его свѣсились какъ плети; онъ вспоминалъ минувшіе годы — когда за этимъ столомъ сидѣлъ Михаэль и вырѣзалъ его „славу“ изъ всѣхъ газетъ міра, работая ножницами и клеемъ, читая вслухъ и приводя въ порядокъ свои безконечныя „Scrap Books“.

Куда онѣ могли дѣться? Вѣроятно лежатъ гдѣ-нибудь на этихъ полкахъ. Онѣ были въ красныхъ переплетахъ, онъ это помнитъ.

Клодъ Зорэ всталъ и подошелъ къ книжнымъ полкамъ: совершенно вѣрно, вотъ онѣ стоятъ, уставленныя въ рядъ. Одиннадцать штукъ… Учитель вытащилъ томъ и раскрылъ книгу: гм… то были критическіе отзывы за лѣто, когда онъ выставлялся въ Лондонѣ… Да: — какъ, бывало, Михаэль радовался всему этому.

Учитель принялся читать. Самъ онъ никогда не читалъ ихъ — этихъ панегириковъ.

„А все-таки встрѣчались люди (Клодъ Зорэ сѣлъ и продолжалъ читать), люди, разсуждавшіе сознательно, разгадавшіе его по настоящему… люди, уловившіе истинный смыслъ…

Клодъ Зорэ продолжалъ перелистывать книгу и слезы заблестѣли на его странно потухшихъ старческихъ глазахъ, прикованныхъ къ строкамъ книги: „Въ современномъ искусствѣ, Клодъ Зорэ стоитъ особнякомъ, гордымъ и одинокимъ, и въ борьбѣ за великую красоту у него только одинъ соратникъ: его геній“.

Слезы текли по желтымъ щекамъ учителя, какъ роса по увядшимъ листьямъ; онъ продолжалъ читать. Но вдругъ онъ всталъ и отодвинулъ отъ себя книгу.

То былъ Жакъ, доложившій, что ванна готова.

— Благодарю, — сказалъ учитель, отвернувшись лицомъ, и когда Жакъ вышелъ, онъ снова поставилъ книгу на мѣсто. Онъ отправился въ спальню, раздѣлся и отворилъ дверь въ ванную комнату. Спустившись по тремъ ступенькамъ, онъ легъ и растянулся въ теплой водѣ. Ему казалось, что ванна смягчаетъ какую-то боль въ его тѣлѣ или освобождаетъ его отъ утомленія, которое онъ чувствовалъ во всѣхъ своихъ членахъ.

Слѣдовало бы писать, не переставая — писать и писать, пока не наступитъ день, когда кисть выпадетъ изъ мертвой руки.

Учитель поднялъ глаза и они упали на мраморный фризъ ванной комнаты. Давно онъ не смотрѣлъ на этотъ фризъ: купающіяся тѣла римлянъ были превосходны. Дюбуа слѣдовало бы держаться своихъ фресокъ. Краски всегда какъ-то умирали подъ его кистью.

Клодъ Зорэ, не отрываясь, глядѣлъ на фризъ Поля Дюбуа.

„Эти римляне перерѣзали себѣ жилы — перерѣзали ножомъ, и кровь стекала въ теплую воду: медленно стекала въ теплую воду“.

Учитель закрылъ глаза.

Своимъ могучимъ тѣломъ онъ походилъ на водяного, подъ зеркальной водной поверхностью.

„И кровь окрашивала воду въ розовый цвѣтъ, который, постепенно, становился темно-краснымъ…“

Клодъ Зорэ раскрылъ глаза. Казалось, будто глазъ его — глазъ художника — любовался этимъ сгущавшимся цвѣтомъ крови.

На работы Михаэля хотѣлось ему взглянуть. Теперь уже, навѣрно, онъ научился писать женщину — всю, цѣликомъ.

Учитель вышелъ изъ ванны и передъ зеркаломъ вытиралъ свое тѣло. Теплыми лохматыми полотенцами онъ растиралъ свои мускулистые члены, и кровь быстрѣе заструилась въ его жилахъ. Ему хотѣлось доказать, что онъ не умеръ, что онъ живъ. Найдется еще свободная стѣна въ Люксенбургѣ, пускай Давидъ одинъ виситъ въ своемъ Луврѣ.

Онъ одѣлся и вошелъ въ гостиную. Остановился на ступеняхъ золоченой лѣстницы, которая вела въ мастерскую, и окинулъ взглядомъ свой большой залъ — измѣряющимъ, взвѣшивающимъ взглядомъ, какимъ крестьянинъ обводитъ свои засѣянныя поля, свои воздѣланныя пашни.

Онъ хотѣлъ пройти дальше, когда Жюль доложилъ, что экипажъ поданъ.

— Хорошо, — отвѣтилъ онъ, и прошелъ черезъ вестибюль, мимо мажордома, на лицѣ котораго дрогнули морщины; онъ кивнулъ кучеру, передъ тѣмъ какъ сѣсть въ экипажъ.

Онъ проѣхалъ черезъ Тюльерійскій дворъ и черезъ мостъ. Спокойно отвѣчалъ на поклоны, когда ему кто-нибудь кланялся. На набережной онъ громко крикнулъ „здравствуйте“ знакомому букинисту, у котораго постоянно покупалъ старыя гравюры, и покатилъ дальше, высоко выпрямившись на своемъ сидѣніи.

Но когда онъ завидѣлъ рѣшетку Михаэлева дома, онъ весь задрожалъ — и выходя, онъ вынужденъ былъ опереться о край экипажа.

Онъ прошелъ черезъ садъ и позвонилъ у запертой двери дома.

Прибѣжалъ молодой слуга: съ такимъ блѣднымъ лицомъ и такой смущенный, что съ трудомъ отперъ дверь.

— Да, это я, — сказалъ учитель.

Онъ вошелъ въ переднюю, гдѣ увидѣлъ „Побѣдителя“ прислоненнымъ къ стѣнѣ, завернутаго въ зеленое сукно: и волна крови ударила ему въ лицо.

Слуга, который