Михаэль - Герман Банг

Учитель скрестилъ руки.

Его взглядъ былъ устремленъ на контуры каменныхъ великановъ, дрожавшихъ въ атмосферѣ душныхъ сумерекъ, и линіи Лувра словно колебались въ раскаленномъ воздухѣ.

Учитель все еще стоялъ неподвижно. Его сѣдѣющая борода свѣтилась въ темнотѣ.

Потомъ онъ вошелъ въ комнаты.

На лѣстницѣ онъ чуть не упалъ; онъ взмахнулъ руками, инстинктивно стараясь за что-нибудь удержаться. Казалось, будто всѣ жилы, всѣ суставы его тѣла причиняли ему боль, мучили его. Онъ съ трудомъ спустился по своей лѣстницѣ, какъ-будто на его плечахъ лежала тяжесть. И въ мозгу его было пусто, словно въ немъ исчезли всѣ мысли — всѣ кромѣ одной: пускай онъ забудетъ. Пускай онъ будетъ мертвымъ для самого себя, мертвымъ и забытымъ.

Онъ вошелъ въ свою спальню и раздѣлся.

Онъ налилъ въ стаканъ бѣлаго соннаго эликсира и выпилъ. Но боль, сжигавшая его сердце, казалось, высыпала наружу и покрыла сыпью его гигантское тѣло, — и такъ его мучила, точно его кололи булавками.

Въ полуснѣ онъ снова поднялся, снова наполнилъ стаканъ и выпилъ его залпомъ, какъ человѣкъ, котораго мучаетъ жажда.

Затѣмъ онъ упалъ безъ сознанія.

Мажордомъ осторожно подкрался по мягкому ковру, остановился возлѣ кровати и глядѣлъ на учителя.

Черты лица были спокойны.

Легкая пѣна легла на полуоткрытыя губы.

Мажордомъ потихоньку вышелъ изъ комнаты. Онъ бодрствовалъ на своей койкѣ, пока не забрезжило утро.

18.

Восемь дней и ночей пролежалъ въ кровати учитель.

Онъ просыпался, требовалъ вина, дремалъ и снова пилъ.

Изъ стонущей груди на открытыя губы выступала слюна, а стекавшій градомъ потъ почти заливалъ его тѣло.

Мажордомъ сидѣлъ возлѣ его кровати.

Когда учитель просыпался, онъ приносилъ ему пищу, которую учитель проглатывалъ — жадно и быстро, словно онъ забылъ о существованіи ножа и вилки.

Послѣ этого онъ снова ложился. Сѣдѣющая борода, нечесаной, лежала на испачканной подушкѣ, и широко-раскрытые глаза на распухшемъ лицѣ его казались стеклянными, потухшими.

Когда къ нему обращался мажордомъ, онъ не отвѣчалъ, и глаза его оставались безжизненными, пока онъ снова не засыпалъ.

Ни одна человѣческая душа не появлялась на опустѣвшей лѣстницѣ. Въ вестибюлѣ Жюль подымался со своего кресла и съ словами „маэстро уѣхалъ“ онъ принималъ отъ посѣтителей ихъ визитныя карточки.

И снова наступала тишина въ домѣ, въ которомъ мажордомъ запиралъ всѣ двери.

Одинъ только Чарльсъ Свитъ свободно проходилъ черезъ вестибюль.

Мажордомъ входилъ въ гостиную, предварительно заперевъ за собою всѣ двери:

— Ну, какъ дѣла? — спрашивалъ Свитъ.

Мажордомъ отвѣчалъ: — Все такъ же.

Чарльсъ Свитъ спрашивалъ — а на губахъ его въ это время появлялось выраженіе брезгливости передъ порокомъ, который былъ чуждъ его націи: Какъ долго это можетъ продолжаться?

— Трудно сказать, — отвѣчалъ мажордомъ.

Чарльсъ Свитъ внезапно посмотрѣлъ на неподвижное лицо Жака: — Но отчего это произошло?

Мажордомъ отвѣчалъ, не мѣняя выраженія лица: — Вѣроятно, маэстро усталъ.

Но когда онъ собирался уходить, Чарльсъ Свитъ спросилъ Жака, словно стараясь его сбить: — А гдѣ Михаэль?

Мажордомъ отвѣтилъ такъ же, какъ и раньше: — господинъ Михаэль уѣхалъ.

— Гм… — проговорилъ Свитъ и ушелъ.

Мажордомъ осторожно вернулся обратно, пройдя черезъ всѣ двери.

Учитель стоналъ сквозь сонъ, и потъ стекалъ со лба его и по щекамъ.

Ночью Жакъ проснулся.

Учитель метался въ кровати: — Жакъ.

— Я здѣсь, учитель.

— Жакъ, мнѣ не спится.

— Учитель, вы много спали, — сказалъ Жакъ.

Клодъ Зорэ не отвѣчалъ.

Но вскорѣ послѣ этого онъ сказалъ: — Ложись теперь спать, — онъ взялъ руку мажордома, — ты, вѣроятно, долго не спалъ.

Прошло мгновеніе.

Потомъ онъ спросилъ: — Который сегодня день?

— Суббота, учитель.

Дрожь пробѣжала по опухшему, безжизненному лицу учителя, но онъ только проронилъ: — Ложись-ка спать.

Въ девять часовъ онъ позвонилъ въ колокольчикъ, стоявшій возлѣ его кровати, чтобы побудить Жака. Слуга проснулся и проговорилъ испуганнымъ голосомъ, въ то время какъ взглядъ его скользнулъ по стаканамъ на столикѣ учителя: — Уже поздно, учитель.

— Тебѣ необходимо было выспаться, — сказалъ учитель, не двигаясь съ мѣста.

Жакъ ушелъ и вернулся съ газетами, и Клодъ

Зорэ развернулъ ихъ. Онъ попробовалъ читать. Но казалось, будто мысли его не въ состояніи были удерживать буквы или глаза его потеряли свою зрительную силу.

— Помоги мнѣ встать.

Жакъ помогъ ему одѣться и съ дрожащими колѣнями, которыя едва держали его, учитель прошелъ въ гардеробную. Онъ посмотрѣлъ въ зеркало на свое опухшее лицо, на мѣшки подъ опухшими глазами — и все же онъ вымылъ однѣ только руки. Онъ все еще инстинктивно избѣгалъ и чистки, и мытья.

Онъ вышелъ изъ комнаты и принялся ходить по всему дому. Платье, казавшееся слишкомъ широкимъ, мѣшкомъ висѣло на его согбенномъ тѣлѣ. Его мучила жажда, у него болѣла каждая частица его тѣла.

— Я лягу въ кровать, — сказалъ онъ и мажордомъ раздѣлъ его и, дрожа отъ холода, онъ укутался въ свои одѣяла.

Въ продолженіе цѣлаго дня онъ ложился въ кровать, вставалъ, снова ложился и снова вставалъ.

Четыре дня и четыре ночи напролетъ онъ не смыкалъ глазъ. Лежа на спинѣ, безъ сна, онъ вперялъ свой безжизненный взглядъ въ балдахинъ кровати, въ то время какъ къ нему постепенно возвращались его мысли, а мозгъ вновь пріобрѣталъ способность думать.

Когда на пятый день Жакъ подавалъ ему сонный эликсиръ, дрожащія руки учителя обхватили стаканъ: — Теперь, Жакъ, — сказалъ онъ, — молись своимъ святымъ, ибо если эту ночь я не буду спать, Клодъ Зорэ лишится разсудка.

Въ эту ночь онъ двѣнадцать часовъ проспалъ мучительнымъ сномъ. Когда онъ проснулся, тѣло его было точно разбито, но сознаніе было ясно.

— Приготовь мнѣ ванну, — и пока мажордомъ приготовлялъ ванну, онъ читалъ газеты, присѣвъ на кровати.

Онъ вошелъ въ ванную комнату и легъ въ бассейнъ. Выйдя оттуда, онъ сѣлъ передъ зеркаломъ и усталой рукой, охваченный жгучей болью, онъ принялся возстанавливать маску Клода Зорэ.

Онъ вышелъ совершенно одѣтымъ и направился наверхъ, въ свою мастерскую. Онъ перелистывалъ старыя гравюры: такъ проходили часы.

За обѣдомъ онъ спросилъ: — Чарльсъ Свитъ приходилъ сегодня?

— Да, — отвѣчалъ мажордомъ.

— Почему ты его не попросилъ войти?

Мажордомъ не отвѣчалъ.

— Гм… — проговорилъ учитель, — можетъ-быть такъ лучше. Того — чего онъ не видѣлъ, онъ не можетъ описать.

Ночью онъ спалъ очень мало. Онъ пролежалъ до утра съ раскрытыми сіявшими глазами. Точно боевыя колесницы: — вернулись мысли въ его могучій мозгъ. Онъ рано позвонилъ.

— Я буду работать, — сказалъ онъ