Михаэль - Герман Банг

— Теперь слѣдуетъ оставить его въ покоѣ, — проговорилъ Чарльсъ Свитъ и Жакъ почти не узналъ его голоса.

Когда господинъ Свитъ спускался по ступенямъ вестибюля, навстрѣчу ему попался господинъ Адельскіольдъ. Онъ выглядѣлъ странно, его свѣтлая борода казалась точно приклеенной къ его лицу.

Чарльсъ Свитъ взглянулъ на него: — Вы ли это? — сказалъ онъ. — Да гдѣ же вы пропадали все это время?

— Въ Финляндіи, — отвѣчалъ Адельскіольдъ со своимъ блуждающимъ взглядомъ.

— Такъ далеко? — сказалъ Свитъ. — А какъ поживаетъ фру Адельскіольдъ?

Адельскіольдъ какъ-то быстро взглянулъ наверхъ: — Вѣдь фру Адельскіольдъ въ Нормандіи.

И какъ человѣкъ, который в ы н у ж д е н ъ раскрыть единственную мысль, около которой неустанно работаетъ его мозгъ, онъ прибавилъ: — Она гоститъ у герцогини де-Монтьё.

Прошло, быть-можетъ, полминуты, пока Чарльсъ Свитъ отвѣтилъ: — Совершенно вѣрно, вѣдь я объ этомъ слышалъ.

Онъ минуту повертѣлъ своей тросточкой: — Зорэ не принимаетъ, — сказалъ онъ, — онъ работаетъ.

Адельскіольдъ, вздрагивавшій, когда къ нему обращались, — какъ человѣкъ, который смахиваетъ муху, сѣвшую ему на лобъ, сказалъ: — Я собираюсь только оставить карточку.

И они разстались.

Господинъ Адельскіольдъ поднялся въ вестибюль и передалъ Жюлю свою визитную карточку.

— Быть-можетъ я могу посидѣть тутъ минутку, — сказалъ онъ: — я немного усталъ.

И онъ машинально опустился въ одно изъ большихъ креселъ, устремивъ въ пространство безжизненный взглядъ, не двигаясь, какъ человѣкъ, для котораго замерла жизнь.

Учитель умылся и переодѣлся. Теперь онъ быстро проходилъ черезъ переднюю.

— Что? Вы тутъ? — сказалъ онъ, завидѣвъ Адельскіольда, который всталъ. И онъ прибавилъ очень нѣжно: — Не хотите ли проѣхаться со мною? Полезно подышать свѣжимъ воздухомъ.

Адельскіольдъ схватилъ руку учителя: — Благодарю.

— Но я не могу разговаривать, — сказалъ Клодъ Зорэ, когда они садились въ экипажъ: — я работаю.

На высохшихъ глазахъ Адельскіольда дрогнули рѣсницы: — Вы работаете?

— Да, — отвѣчалъ учитель, — и мои мысли не хотятъ успокоиться.

Адельскіольдъ глядѣлъ все тѣмъ же безжизненнымъ взглядомъ, что и передъ тѣмъ, въ вестибюлѣ.

— Нѣтъ, — сказалъ онъ, — мысли не хотятъ успокоиться.

И оба они сидѣли другъ возлѣ друга и катили по бульвару.

Время отъ времени губы учителя шевелились, точно шепча неслышныя слова. Адельскіольдъ согнулся въ сидѣніи и снова выпрямился. Никто изъ нихъ не проронилъ ни слова.

— Всего лучшаго, другъ мой, — сказалъ учитель, когда они вновь разстались.

Интонація, съ которой были сказаны эти слова, проникла въ сознаніе Адельскіольда, и дрожь пробѣжала по его скорбному лицу: — Благодарю, Клодъ Зорэ, — сказалъ онъ.

И ушелъ.

Клодъ Зорэ на мгновеніе остановился у подъѣзда.

Углы его рта были опущены отъ усталости — а быть-можетъ и отъ страданія…

19.

Когда къ обѣду учитель спустился въ столовую, Михаэль вошелъ черезъ противоположную дверь (быть-можетъ онъ ждалъ снаружи); проговоривъ нѣсколько словъ привѣтствія — которымъ надлежало звучать весело, но которыя, на самомъ дѣлѣ, съ трудомъ сорвались съ его губъ, онъ сѣлъ на обычное свое мѣсто. Его глаза блестѣли, точно онъ незадолго передъ тѣмъ хлебнулъ крѣпкаго ликеру.

Учитель схватился лѣвой рукой за спину, какъ-будто онъ почувствовалъ внезапную боль подъ лопаткой. Но тѣмъ не менѣе онъ весело заговорилъ о пустякахъ; спросилъ, кто былъ въ Трувилѣ, — откуда Михаэль пріѣхалъ, по его словамъ.

— Мы выпьемъ бутылку бургундскаго, — сказалъ онъ, обращаясь къ мажордому. И чтобы объяснить Михаэлю причину появленія такого рѣдкаго вина, онъ прибавилъ: — Я много работаю въ послѣднее время.

— Что ты работаешь? — спросилъ Михаэль, лишь слегка пріоткрывъ губы.

— Всегда думаешь, что создаешь самое великое, — сказалъ учитель, который, повидимому, не обратилъ вниманіе на интонацію Михаэля.

Михаэль отвѣчалъ въ томъ же тонѣ, и потъ выступилъ у него на лбу: — Какъ радостно должно быть, когда вѣришь въ это.

Что-то блеснуло въ глазахъ учителя: — Да, — сказалъ онъ, облокачиваясь рукою о столъ.

Мажордомъ явился съ виномъ.

— Принесите англійскіе бокалы, — сказалъ учитель.

Мажордомъ не трогался съ мѣста, онъ ждалъ — и прошла секунда, пока Михаэль проговорилъ, запинаясь: — Я одолжилъ ихъ.

Точно затаенная радость какая-то блеснула въ глазахъ учителя, казалось, будто для него составляло наслажденіе наблюдать — какъ далеко зайдетъ Михаэль: — Вотъ это умно, — сказалъ онъ, смѣясь, — въ такомъ случаѣ мы возьмемъ другіе.

Мажордомъ разлилъ вино въ принесенные стаканы и вышелъ.

Михаэль спросилъ и голосъ его слегка дрогнулъ: — Ты пишешь безъ модели?

— Да, — промолвилъ учитель, и онъ прибавилъ какъ-то необычайно тихо: — На этотъ разъ я пишу по памяти.

Онъ выпилъ свое вино: — Ну, а для воздуха я использовалъ алжирскіе этюды.

Михаэль поднялъ голову: — Да, они хороши, — проговорилъ онъ съ поспѣшностью.

Нѣсколько мгновеній онъ сидѣлъ задумавшись, словно его занимала внезапно пришедшая ему мысль, которую онъ развивалъ дальше.

— Они хороши, — повторилъ онъ машинально, голосомъ аукціонатора, назначающаго цѣну.

Учитель снова заговорилъ, бодро и весело: о подагрѣ Жака и о всѣхъ этихъ скверныхъ книжкахъ, которыя ему приходится прочитывать по вечерамъ, чтобы какъ-нибудь забыться, — такъ бодро, словно онъ только вчера видѣлъ Михаэля на своемъ обычномъ мѣстѣ, или словно онъ никогда его не видѣлъ.

— Но, — сказалъ онъ внезапно, — я все же чувствую потребность поскорѣе окончить работу и уѣхать на-время.

Михаэль поднялъ голову: — Да, — сказалъ онъ, и онъ заговорилъ въ тонѣ, который напоминалъ пражскій переулочекъ и который учитель въ первый разъ услышалъ въ своей мастерской, когда они говорили о „Германцѣ“, — тутъ все, что угодно — только не весело.

Учитель промолчалъ минуту. Потомъ онъ замѣтилъ съ улыбкой: — Вѣроятно поэтому ты и стараешься находить свои радости внѣ дома.

Михаэль откинулъ голову, такъ что черные волосы желѣзнымъ гребнемъ поднялись надъ его мертвенно-блѣднымъ лбомъ: — Не думаешь ли ты, — и слова тѣснились къ его дрожавшимъ губамъ, — что мнѣ пріятно приходить сюда, когда ты говоришь со мной, какъ съ господиномъ Лебланомъ, которому ты бросаешь свою насмѣшку въ его торгашское лицо какъ ударъ хлыста?..

— Михаэль…

— Да, да, знаю я тебя, — продолжалъ Михаэль, и глаза его сдѣлались зелеными, а слова его разили какъ удары, — знаю я тебя, и тебя, и твою веселость, въ которую ты кутаешься какъ въ халатъ, ибо находишь, что даже не стоитъ труда высказывать другому свое презрѣніе. И все же удары хлыста