Михаэль - Герман Банг

Одно мгновеніе казалось, будто голова учителя потупилась, затѣмъ онъ сказалъ: — Ну, конечно, этого и не можетъ быть.

Въ мастерской стало тихо.

— Я подумалъ о томъ, — сказалъ учитель, — что въ будущемъ не мѣшало бы такъ устроить, чтобы ты имѣлъ свой отдѣльный счетъ у банкира…

И онъ прибавилъ: — И тогда ты начнешь на п у с т о й страницѣ.

Густой румянецъ точно залилъ лицо Михаэля; учитель отступилъ отъ холста, и оба молча прошли одинъ мимо другого.

Итакъ, Клодъ Зорэ зналъ. Банкиръ, очевидно, передалъ ему все.

15.

Михаэль въ смущеніи приблизился къ холсту. Но вдругъ остановился какъ вкопанный, точно его ударили въ грудь остріемъ штыка. Онъ стоялъ неподвижно, устремивъ свой застывшій взглядъ на лицо германца: онъ простоялъ быть-можетъ полминуты, блѣдный, какъ мраморный торсъ королевы Маргариты.

Пока внезапно не обернулся, при звукѣ голоса господина Свита, который, войдя, произнесъ съ рѣзкимъ удареніемъ: — Быть не можетъ, неужели это вы, Михаэль?

— Да.

Господинъ Свитъ опустился въ кресло и мгновенно наполнилъ мастерскую своими разговорами и новостями. Разсказывалъ, будто онъ только-что Встрѣтилъ Адельскіольда: такъ тотъ похожъ на бѣлаго медвѣдя изъ „Jardin des plantes“ въ лѣтнюю жару. А потомъ онъ побывалъ у „Первой дамы республики“, которая такъ же покрыта пылью, какъ и девизъ республики надъ входомъ въ ратушу: „Свобода, равенство, братство“.

Возвращаясь внезапно къ Адельскіольду, онъ сказалъ: — Впрочемъ, этотъ господинъ небезопасенъ. Весьма возможно, что въ одинъ прекрасный день онъ сдѣлаетъ то, чего бы никто отъ него не ожидалъ.

Учитель, который думалъ о чемъ-то, держа въ зубахъ свою трубку, сказалъ: — Онъ здѣсь завтракалъ. Онъ казался сильно огорченнымъ. — Михаэль въ это время сидѣлъ въ сторонкѣ и, не отрываясь, смотрѣлъ на германца.

Господинъ Свитъ проронилъ, смѣясь: — Этому я вѣрю.

— Дай мнѣ огня, Михаэль, — сказалъ учитель.

— Изволь.

Михаэль поднялся съ мѣста (въ его глазахъ было выраженіе, какое бываетъ у ребенка, когда ему разбиваютъ въ куски его любимую вещь) и подалъ ему заженную спичку.

— Ты дрожишь, — сказалъ учитель.

— Это иногда бываетъ съ молодежью, — замѣтилъ Свитъ.

Михаэль шевельнулъ головой, но ничего не отвѣтилъ, онъ вернулся къ своему креслу, откуда ему былъ виденъ грубый германецъ. Въ груди онъ ощущалъ жгучую боль, а сердце его такъ сильно билось, точно оно направляло свои удары о спинку кресла. Такъ вотъ что онъ думалъ. Вотъ какое мнѣніе составилъ о немъ Клодъ. Вотъ какимъ онъ жилъ въ его мысляхъ.

Михаэль закрылъ глаза, какъ-будто боялся, что слезы выступятъ изъ нихъ. Но почему? Почему? Это было не изъ-за-денегъ. Вѣдь Клодъ никогда не думалъ о деньгахъ.

— Адельскіольдъ продалъ нѣсколько картинъ, — сказалъ господинъ Свитъ.

Казалось, будто учитель проснулся (въ сокровенномъ уголку своего мозга, онъ цѣлое утро производилъ подсчеты) при словѣ „продалъ“.

— Не слѣдовало ли, въ самомъ дѣлѣ, чего-нибудь продать, — сказалъ онъ.

Господинъ Свитъ окинулъ взглядомъ помѣщеніе. — Неужели здѣсь, въ домѣ, такъ много тратится? — сказалъ онъ, — или все отправляютъ къ Vatel’ю?

Михаэль не шевельнулся.

Учитель заговорилъ о томъ, что продажа являлась бы самымъ умнымъ и вѣрнымъ дѣломъ; большая продажа, разъ въ жизни — съ молотка.

— Вотъ хотя бы „Эрота“ и „Аликвіада на рынкѣ“; а то „Аѳинянина“, или „Брута“, читающаго посланіе Цезаря.

— Но прежде всего, — сказалъ онъ, — я думаю продать „Германца“.

Онъ пересчиталъ всѣ свои картины и назвалъ ихъ цѣны — онъ. который никогда не говорилъ о своихъ картинахъ. Онъ называлъ суммы, нагромождая сотни, тысячи, заставляя сверкать груды золота, такъ же какъ онѣ сверкали передъ глазами его предковъ-крестьянъ, когда они переселялись въ Канаду.

Господинъ Свитъ, не отрывавшій глазъ отъ Клода Зорэ и наблюдавшій за нимъ (точно въ лупу разсматривая его лицо), сказалъ: — Ты можешь, разумѣется, продать „Германца“. Но „Побѣдитель“ стоитъ дороже всѣхъ.

Михаэль отвелъ свой взглядъ отъ „Германца“; казалось, его внезапно разбудилъ звонъ золота.

Господинъ Свитъ, глаза котораго блестѣли какъ у игрока, проговорилъ: — „Побѣдитель“ стоитъ не менѣе ста пятидесяти тысячъ.

И пока Михаэль слушалъ, подперевъ свою голову руками, онъ смотрѣлъ на Клода Зорэ съ внезапно нахлынувшимъ на него чувствомъ злобы — чувствомъ, причину котораго онъ самъ не сознавалъ, но которое вооружало все его существо противъ этого человѣка, купавшагося въ своемъ золотѣ, упивавшагося своей собственной геніальностью — съ преувеличиваніемъ генія.

Его головокружительная злоба, такъ мгновенно его охватившая (онъ самъ не зналъ почему), дошла до такихъ размѣровъ, что у него являлось желаніе схватить и трясти этого человѣка, который такъ независимо и гордо сидѣлъ въ своемъ креслѣ. И кровью наливались жилы на дрожащихъ рукахъ его, о которыя опиралась его голова.

— „Германца“ я продамъ теперь же, — повторилъ учитель, слегка нараспѣвъ.

И тутъ Михаэль не выдержалъ. Тономъ, котораго учитель никогда отъ него не слыхалъ — тономъ врага или смертельно раненаго, онъ сказалъ: — Сдѣлай одолженіе, ты воленъ дѣлать все, что ты хочешь.

Въ продолженіе секунды стало тихо.

Затѣмъ господинъ Свитъ поднялся и учитель сказалъ, въ то время какъ лицо его покрылось блѣдностью: — Да, Михаэль, я д о л ж е н ъ это сдѣлать.

Снова стало тихо — такъ тихо, что изъ гостиной доносился плескъ воды въ бассейнѣ, пока Свитъ не разсмѣялся и не произнесъ своимъ сиплымъ голосомъ: — Ты можешь устроить аукціонъ — такой же, какъ и у Цамиковыхъ.

И обращаясь къ Михаэлю: — Вы не читали въ „Gaulois“ о томъ, что имѣнія Цамиковыхъ продаются съ аукціона? Для княгини — это то же, что банкротство.

Михаэль не шевельнулся, только зрачки на его блѣдномъ лицѣ расширились отъ испуга и крупныя капли пота выступили у него на лбу.

Учитель посмотрѣлъ на него испытующимъ взглядомъ.

— Я пойду работать, — сказалъ онъ и поднялся съ мѣста.

Михаэль самъ не сознавалъ, что онъ бормоталъ въ то время, когда проходилъ черезъ комнату и когда выходилъ на улицу. Онъ едва ли помнилъ, что бросился въ первый попавшійся фіакръ, крикнувъ кучеру: „Поѣзжайте скорѣе!“

Точно если бы лошадь побѣжала быстрѣе, то онъ сумѣлъ бы спасти ее. Онъ думалъ только объ одномъ: — Значитъ, люди говорили правду… Значитъ, Монтьё былъ правъ и дѣло, дѣйствительно, обстояло такимъ образомъ.

Такъ вотъ что стало съ его бѣдной, съ его бѣдной — его любимой Люціей. И въ тотъ же мигъ мысль о несчастій, о банкротствѣ отступила назадъ и ее