День за днем - Константин Константинов

У них же зал почти пуст. Заняты только два столика. За одним, в углу, с газетой в руках сидит господин в брюках-гольф и кепи, единственный постоялец со вчерашнего дня, уезжающий завтра утром. За другим столиком двое рабочих, ремонтирующих соседнюю дачу, пьют сливовицу.

За окнами уже темно. Через открытую дверь проникает вечерняя прохлада, время от времени со стороны «Бель-Вью» доносится томная мелодия. Там завели патефон и танцуют.

— Феодосий! — женщина поднимает голову от книги. — Включи радио!

Из двери, ведущей в кухню, появляется высокий пожилой мужчина с тонкой и стройной, как у юноши, фигурой. Лицо у него загорелое, обветренное, усы с проседью коротко подстрижены. Это хозяин «Ниагары». Он одет в меховую безрукавку, на ногах — высокие, до колен, сапоги со шнуровкой. У него вид путешественника, готового в любую минуту отправиться в дорогу.

— Включи радио, гости пришли! — раздраженно повторяет женщина.

Мужчина молча смотрит на нее долгим взглядом, медленно поворачивается и исчезает за кухонной дверью.

Женщина вся изгибается, со злобой смотрит ему в спину и как только он выходит вскакивает со стула. Подходит к стоящему посреди зала массивному буфету, включает радиоприемник и возвращается на место. Зал вдруг наполняется тягучими звуками опереточной арии, кажется, что их издает не деревянный ящик, а все трехэтажное деревянное здание.

Но в следующее же мгновение из-за стойки появляется хозяин, он быстро пересекает зал, выключает радио и идет обратно. Лицо у него напряжено, он на ходу задерживается перед женщиной, что-то коротко цедит сквозь зубы, видно, как у него судорожно сжимаются кулаки.

Сидящий в углу постоялец удивленно поднимает голову.

— Почему вы выключили? — спрашивает он хозяина.

Хозяин наклоняется к гостю, через силу улыбается и тихо отвечает:

— Простите… сегодня нельзя.

— Почему?

Глаза у хозяина западают еще глубже. Он с трудом делает глотательное движение и говорит еле слышно:

— Сегодня утром умерла моя мать…

— А-а! Ну, это другое дело!.. Тогда конечно… Нельзя, нельзя, разумеется…

— Извините! — еще раз кланяется хозяин и бесшумно уходит.

Обогнув стойку, он проходит во внутреннее помещение. Идет тесным, темным коридором, останавливается перед дверью напротив кухни, осторожно входит в нее. В маленькой душной комнатке царит полумрак. Посредине, на двух сдвинутых столах стоит гроб, маленький как будто детский. В гробу, теряясь в складках тяжелого праздничного деревенского платья из темной материи, лежит сухонькая старушка с повязанной платком головой и скрещенными на груди, высохшими, как у мощей, руками, в которые вставлена горящая свеча. У изголовья теплится лампада. Несколько астр, положенных в гроб, не могут прикрыть труп. Восковая свеча освещает неверным светом желтоватый лоб, охватывающий шею край ворота белой рубахи, провалившийся рот — весь ставший уже чужим спокойный облик.

Мужчина прислоняется к притолоке двери и смотрит на покойницу. Он не испытывает муки, но какие-то жгучие волны, поднимающиеся изнутри, то и дело охватывают его с ног до головы. Горло перехватило, и ему кажется, что он вот-вот не то заплачет, не то засмеется. Он испытывает неведомую ранее жалость — жалость к этому высохшему, остывшему телу и, в то же время, — бог знает, почему, — жалость к мальчику, сидящему, склонившись над тетрадкой, в зале. Они трое представляют неделимое целое! Они — и больше никто в мире.

Лампада начинает потрескивать и гаснет. Он заправляет новый фитиль, отходит к двери и снова устремляет взгляд на покойницу. Еще неделю назад она целыми днями сидела на скамье в дворике, молчаливая, кроткая, сложив руки под черной шалью. Она родила его здесь, в маленьком домике, стоявшем раньше на месте гостиницы, где было только две комнатки, одна из которых сдавалась приезжавшим на во́ды горожанам. Этот клочок земли она берегла для него все те годы, что он пропадал в Америке в поисках удачи. Потом они вместе строили гостиницу, где она была хозяйкой, пока однажды, поддавшись какому-то наваждению, он не привел сюда эту чужую женщину, которая заняла место матери, а старушка поселилась внизу, рядом с кухней, где когда-то стоял их маленький домишко. Но и сегодня все здесь было ее — и этот большой дом, и он сам, и его сын.

— Феодосий!.. Феодосий!..

Мужчина вздрагивает, не отводя глаз от гроба, пятится и на миг замирает у двери. Потом, бесшумно закрыв за собой дверь, выходит и идет в зал.

— Хватит торчать там! — шипит женщина, сжимая в руках книгу и глядя на него искоса из-под очков. — Вон, постоялец требует ужина. Да и нам пора садиться за стол… Завтра и без того предстоит тяжелый день…

Вскоре все расходятся, в зале гасят свет, гостиница сразу как-то пустеет. В черной безмолвной ночи раздается лишь приглушенный шум водопада. Напротив, в «Бель-Вью», светится одно окно. Немного погодя, гаснет и оно.

Под утро все вокруг заволакивает мокрым туманом. Холодно. Перед гостиницей стоит деревенская телега, запряженная одной лошадью. Феодосий разводит в кухне огонь, приготовляет чай для постояльца. Женщина с мальчиком тоже садятся завтракать. Она и возчик выпивают по стопке коньяку. Постоялец расплачивается и пешком направляется на вокзал. Женщина и мальчик одеваются. Двое мужчин выносят гроб и устанавливают его в телеге. Хозяин запирает дверь. Телега трогается. Дорога утопает в жидкой, липкой грязи, по обеим ее сторонам с деревьев, точно слезы, капает влага. Возчик ведет лошадь под уздцы, позади телеги идет семья. Хозяин, самый высокий из троих, одет в полушубок и кожаное кепи, женщина кутается в шаль, на ногах у нее боты, мальчик в зимнем пальто, на спине у него — школьный ранец. Дорога постепенно спускается в долину, тонущую в тумане и предрассветном полумраке. Время от времени слышно, как шумит на поворотах река, затем ее шум стихает. Впереди слышится громкий говор, но никого не видно. Вдруг из тумана появляются несколько фигур — это дровосеки с топорами за поясом. Они едят на ходу хлеб и разговаривают во весь голос. Поравнявшись с телегой, дровосеки умолкают и снимают барашковые шапки. Потом снова исчезают в тумане. Вскоре дорога спускается на равнину. Телега грохочет по мосту, катится мимо почерневших от времени деревянных домишек. Дорога переходит в грязную улицу, длинную и пустую. В нижнем ее конце виднеется сельская