День за днем - Константин Константинов

Нахмурясь, он изучал скромное меню, где из четырех блюд два были вычеркнуты, потом молча протянул лист ей и подпер голову рукой. Все это было ему не внове, и то, что вызывало оживление его подруги, он отнюдь не находил забавным.

За длинными столиком напротив ужинала хорошенькая девушка в дешевом платьице из искусственного шелка, по виду — учительница. Около нее сидел высокий худой мужчина с длинными волосами и, театрально смеясь, время от времени ронял русские фразы. Третьим за столом был толстой щеголеватый молодой человек с плоским лицом и развязными манерами. Передавая его заказы в окошечко кухни, официант возглашал: «Специально для господина доктора!». Они толковали о новостях, почерпнутых из вечерних газет, о том, что кто-то проиграл пари и потом угощал всех мороженым, о фильме, который только сейчас показывают здесь, а доктор видел его уже два месяца назад в Софии. Потом они подсчитывали плату за ужин и записывали ее в своих блокнотах. Вошел какой-то полупарализованный придурковатый дед, оборванный, с детской колясочкой, в которой лежали пачки сигарет. Компания начала подтрунивать над стариком, пугнула его, он вздрогнул — это вызвало общий смех. У него купили сигареты и выпроводили вон.

Мужчина, сам того не желая, наблюдал, вслушивался в разговоры; он заметил, как вспыхнули глаза девушки, когда его спутница вынула из сумочки дорогую модную пудреницу. Затем бросил взгляд на распахнутую дверь, за которой темнела узкая улочка: тощая собака пересекла полосу света и исчезла, немного спустя прошлепал мимо и потонул во мраке сгорбленный турок с караваем хлеба под мышкой. Неожиданно смутная тревога сжала сердце. Он знал все это давно, всю скудость этой жизни, через которую сам когда-то прошел и из которой вырвался последним усилием утопающего. И вот прежняя жизнь возвращалась не изменившейся, все той же, вернее, она не менялась никогда — ровная, почти бессмертная в своем однообразии. Он прекрасно знал эти вечерние разговоры, игру в нарды или карты в каком-нибудь кафе, полпорции, тщательно записанные в блокнотик, постоянную жажду чего-то праздничного, удовлетворяемого только в кино, которое бывает трижды в неделю…

Когда они вышли на улицу, городок уже затих, почти заснул. Только клуб еще был освещен, через раскрытое окно резко блестел синий луч и доносилось жужжание киноаппарата.

Выше, на базарной площади, позади навесов, невидимые в темноте крестьяне разговаривали вполголоса, приготовляясь ко сну. Белели лежащие волы, их спокойное сопение напоминало вздохи.

Они шли молча. Женщина прижалась к нему, приникла головой к плечу мужчины, и он чувствовал сквозь одежду знакомый овал ее нежного, чуть скуластого лица.

— Завтра выедем рано. Здесь ничего не удастся исправить. После обеда будем в Софии, — сказал он. Добавил: — А сейчас идем спать, пора.

Она ничего не ответила, только послушно ускорила шаги. Гостиница была темная, тихая. Сегодня они единственные постояльцы. Комнатка показалась им еще более неприветливой и голой, но аромат лип, наполнявший ее, глубже проникал в сознание и вершил там какую-то скрытую от них самих работу. Уже на пороге они ощутили странное изнеможение, состояние необъяснимой раздвоенности. Притупление чувств и в то же время страшная обостренность восприятия всего окружающего незаметно, но неудержимо росли в глубине их существа. Он первым уловил это внутреннее смятение и сразу же стал искать объяснения ему — наверное, всему виной жара, усталость с дороги, неожиданная остановка…

Молодая женщина быстро разделась и легла в постель. Он наклонился к ней, как всегда, поцеловал, пожелав спокойной ночи. Она смотрела на него большими серьезными глазами, губы устало ответили на поцелуй. Он погасил свет и пошел к своей кровати. Издалека, со стороны кино, в тишине ночи металлический звенящий голос доносил какую-то опереточную арию. В окна проникал свет уличного фонаря, и на стене можно было прочесть: «Правила поведения в гостинице».

Вопреки ожиданию, он не мог заснуть. Последние несколько часов и все, что непосредственно окружало его здесь, действовали не только на чувства, но и на сознание. События и вещи менялись местами, являлись в других соотношениях, представали выпуклыми, в новом освещении, и этот неожиданно возникший мир, построенный из тех же элементов, что и прежний, и очень похожий на него, был совсем другим, единственно реальным. Он сознавал, что он сам — частица этого нового мира, и с любопытством смотрел теперь на тот, бывший, в котором, как ему думалось совсем недавно, он живет. Это было не возвращение, не взгляд, брошенный в прошлое, а просто новое видение окружающего, его сути. Не давая себе ясного отчета, всем телом, всей душой он неожиданно ощутил себя далеким от настоящего, увидел каждую мелочь прежнего своего существования. Но смотрел на это с таким спокойным удивлением, с каким бабочка взирает на куколку, из которой только что вылетела. И — странно! — не было в нем ни капли волнения, только безграничное равнодушие и еще — внезапное одиночество, которое впервые овладело им так неодолимо.

Прошумел ветерок в ветвях деревьев, на стенах заиграли тени, свежая ароматная волна прошла по комнате. Где-то на улице глухо простучала телега, запряженная волами и все стихло. Ночь была светла, спокойна, прозрачна, словно огромная бесшумная река, текущая в небесных просторах. Он приподнялся на локте, закурил сигарету. Огонек спички на мгновение осветил другую кровать. Молодая женщина лежала, повернувшись к стене, лица ее не было видно, только плечо выглядывало из-под легкого одеяла. Спала ли она? Или в ней происходила та же таинственная работа, вызванная бог знает чем в этом случайном месте без каких бы то ни было видимых причин? Узнает ли он когда-нибудь — если и она тоже в этот час лежала с открытыми глазами — обо всем, чем была полна ее маленькая головка? Он глубоко затянулся. Мог ли он рассказать ей о том, что сейчас происходило с ним? Нет, разумеется, нет! Но даже если он и скажет ей, поймет ли она? Сигарета снова замерцала в темноте. Отношения между людьми столь неуловимы, столь запутаны — сеть из тонких и толстых нитей, которые, на первый взгляд, связывают людей. Однако это лишь видимость, сеть — она лежит на поверхности, не врастает в плоть, где таится нечто неизвестное самому человеку и совсем непонятное другим.

На мгновение он остановился на этой мысли, такой ясной теперь и такой невозможной еще днем, и взгляд его снова