День за днем - Константин Константинов

упал на соседнюю кровать. И впрямь, что с ним происходит? Эта нежная молодая женщина, которая вот уже несколько лет была ему дороже жизни, чье тело он ощущал как часть своего собственного, чьи мысли, казалось, знал до ничтожных капризов, до самых нелогичных и смешных поворотов, — все это сейчас переместилось далеко-далеко, в иную действительность, где присутствовало лишь его отражение, а сам он, настоящий, лежал на этой вот гостиничной кровати и смотрел на все как равнодушный зритель. Разве он больше не любит ее? Он отрицательно покачал головой, и по лицу его прошла улыбка, выражавшая глубокую нежность. Нет, это совсем не то! Но как много у каждого за спиной тревог, страданий, встреч, которые в свое время казались единственными, роковыми, неповторимыми!.. Что остается от этих бесконечных и одновременно мгновенных часов, в которые человек вкладывает без остатка все свое существо, от этих часов наслаждения или отчаяния?.. Ничего… даже — пепла.

По лестнице отеля тяжело протопал человек, послышался сонный голос портье, стук отворяемых дверей, и через мгновение все снова стихло.

В комнате стало прохладнее. Ночь шла на убыль. Запах цветущих лип, казалось, стал гуще. С постели молодой женщины донесся шорох, он насторожился: значит, она тоже не спит. Через минуту она бесшумно скользнула к нему, обхватила шею голыми холодными руками, прильнула, точно искала защиты. Они молчали. Он высвободил руку и погладил ее мягкие волосы. Она спрятала лицо у него на груди, он ощутил трепетание ее беспокойных ресниц. Она пыталась осознать, что с ней происходит спастись от наваждения… Боже, какая странная ночь!.. Дивная — и тягостная. Когда она оказалась в своей постели, этот теплый, сладкий, тревожащий аромат стал душить ее. Он забивался в ноздри, в горло, растекался внутри, вливая в тело — до кончиков пальцев — какую-то необъяснимую истому и в то же время не позволяя уснуть. Она закрыла глаза, долго лежала не шевелясь, а когда снова открыла их, не смогла ничего понять: ей чудилось, что здесь, в этой комнате, куда проникал свет уличного фонаря, она бодрствует уже давно, и мимо нее, сливаясь с тихим шепотом листьев и мерцанием ночи, текут бесплотной толпой прожитые часы, месяцы, годы, а она смотрит на них со стороны. Она чувствовала, что муж тоже не спит, но ей не хотелось говорить, шевелиться.

Так необычно и прекрасно было это неразделимое состояние полной расслабленности и предельной сосредоточенности. Бесшумной чередой текли ушедшие в прошлое годы, возвращались мгновения, в которых когда-то заключался смысл ее существования, — обжигающие, яркие, чистые и греховные. Она никогда никому не рассказала бы о них — они давно угасли. Минула и та далекая ночь, тоже напоенная ароматом, — но то был аромат акаций. Летний бал в чужом городе, светлоглазый юноша, который уезжал на следующий день и с которым ей не суждено было увидеться. Она думала тогда, что после его отъезда обязательно умрет. Однако же не умерла… А потом?.. Потом выплыло другое мужское лицо — наглое, самодовольное. И воспоминание о странной радости чувствовать себя униженной. Она глубоко вздохнула: сколько всего прошло через нее — переполнило, опустошило и исчезло… И вдруг она почувствовала, что он, лежа рядом, с открытыми тревожными глазами, тоже витает где-то в чужом мире, — далекий, как никогда до сих пор. Угрызения совести и горячий прилив нежности нахлынули на нее, и тогда, не раздумывая больше, она встала и пошла к нему. В объятиях мужчины она уже ни о чем не думала, ничего не видела, ничего на помнила. Здесь все было понятно, не оставалось места для сомнений, здесь она спасалась от самой себя.

Он понял все, и рука его погладила маленькую, прикорнувшую к нему головку. «Насколько счастливее эти существа! — с горечью и какой-то смутной враждебностью подумал он. — Их последней надеждой все же остается мужчина. А мы?»…

И неожиданно, без какой бы то ни было видимой связи, словно подтверждая полный его разрыв с настоящим, в памяти всплыл забытый недостойный случай, который он вспомнил теперь во всех подробностях, с холодным безучастием исследователя. Было это давно, в другом гостиничном номере, в другом маленьком городке…

Чужая, случайная женщина, с которой они вместе ехали в поезде и оказались единственными попутчиками. От вокзала они наняли фаэтон. А вечером он оказался в ее номере. Как, почему это произошло, он никогда не мог себе объяснить. У него не было вкуса к подобным приключениям, к легким победам коммивояжеров. В Софии осталась жена, которую он любил с острой, почти что физической нежностью. Это была единственная его измена, и он долго не мог простить ее себе. Сейчас ему вспоминался тусклый зимний рассвет, когда он, словно вор, выбрался из номера, с чувством омерзения долго мылся и одевался, потом схватил бумажник, заплатил за номер многозначительно улыбавшемуся хозяину гостиницы и пешком отправился на вокзал. Каким безотрадным, промозглым показалось ему то утро! Таял снег. По низкому небу медленно ползли тяжелые тучи. С обеих сторон шоссе, обсаженного деревцами, доносился какой-то странный шум, который заставлял его непрерывно озираться, как будто кто-то невидимый крался за ним во мраке: то мокрый снег с сухим, зловещим шорохом осыпался с ветвей. Городок остался позади. Влажный холодный воздух не освежал головы. Он спешил, меся снежную кашу на дороге, словно бежал от самого себя. Таким заурядным представлялось все это теперь — и таким необъяснимым выглядело тогда! Еще не проснувшийся городок, гостиница, он сам, море одиноких, совершенно чуждых друг другу существований — каждое в своей нищете, пошлости, животных наслаждениях, — неужели из этого, по существу, соткана жизнь? А эта жадность ко всякой новой минуте (словно она действительно могла принести что-то новое!), этот первотолчок, который однажды швырнул тебя в мир? Зачем? Для чего? Если все неудержимо течет, течет, и остаются всего лишь следы тины на пальцах?

В комнате неожиданно посветлело. Наступало утро. Зашелестели громче — словно разбуженные — липы. По стенам запрыгали желтые зайчики: это взошло солнце. Под крышей засновали ласточки. Глухой утренний шум доносился с улочек.

Молодая женщина спала. Ее сочные губы побледнели и по-детски приоткрылись. Опершись на локоть, он долго смотрел на нее. Сейчас, при дневном свете, спящая, унесенная в какой-то далекий мир, она была совсем чужим человеком, жившим своей, неизвестной ему непроницаемой жизнью.

Он осторожно встал, умылся, побрился и вышел осмотреть машину. Городок уже проснулся. Небо было чистое и пронзительно синее. Все тот же густой аромат висел в холодном утреннем воздухе, но теперь